Кто такой историк дмитриев
Суд приговорил историка Юрия Дмитриева к 3,5 года колонии
Петрозаводский городской суд приговорил главу карельского отделения «Мемориала» Юрия Дмитриева к трем с половиной годам колонии по статье о сексуальном насилии (п. «б» ч. 4 ст. 132 УК). По версии обвинения, насилию подверглась его приемная дочь.
«Приговор я еще не получил на руки, но предварительный срок наказания — три года и шесть месяцев. Таким образом, он должен выйти на свободу примерно 10–12 ноября. Он пока отсидел два года и 2,5 месяца», — рассказал РБК адвокат Дмитриева Виктор Ануфриев.
Дмитриева изначально обвиняли по ст. 135 УК (развратные действия), ст. 242.2 УК (использование несовершеннолетнего в целях изготовления порнографии) и ч. 1 ст. 222 УК (незаконное хранение оружия) и п. «б» ч. 4 ст. 132 УК (насильственные действия сексуального характера). Прокуратура просила для него наказания в виде 15 лет заключения. Процесс проходил в закрытом режиме. По части статей, которые вменялись Дмитриеву, его оправдали, суд признал его виновным лишь по статье о сексуальном насилии.
Юрий Дмитриев — историк-любитель и краевед, в 1990-е годы обнаруживший несколько крупнейших захоронений жертв сталинских репрессий: близ урочища Сандармох (около 9,5 тыс. расстрелянных), в Красном Бору (почти 1200 человек) и на Секирной горе на Большом Соловецком острове. Под его редакцией выходили Книги памяти жертв политических репрессий в Карелии. Карельское отделение «Мемориала» он возглавил в 2014 году.
Накопали Он нашел тысячи жертв сталинского режима. Его осудили за ржавый обрез
Из лучших побуждений
Карельский краевед Юрий Дмитриев, сам бывший детдомовец, восемь лет назад взял на воспитание трехлетнюю девочку. Его родные дети — сын и дочь — уже выросли. Катя (имя изменено) была слабенькой, худенькой, с сильным отставанием в физическом развитии. Прежде чем девочка вошла в семью, Дмитриеву пришлось долго бороться за право удочерить ее — об этом он рассказывал уже в суде.
«Когда он готовился стать приемным отцом, то внимательно изучал все рекомендации и сведения, которые есть в интернете, в программах «Гарант», «Советник» и прочих. И еще в 2007 году вычитал, что с целью контроля можно делать такие фотографии. Если, скажем, через несколько лет у ребенка вылезет непонятное заболевание — может, позвоночник искривился или еще что, — то врач смог бы увидеть, какая была ситуация в четыре года, в пять, в шесть. Такие обоснования делаются по всему миру», — рассказывал адвокат Дмитриева Виктор Ануфриев в августе прошлого года.
По другим данным, Дмитриев вел медицинский дневник, чтобы отчитываться перед органами опеки после конфликта с воспитательницами в детском саду: они заявили, что у Кати на теле синяки — это были следы краски от газеты, через которую его жена делала ей горчичники. Пожилой краевед со свойственной ему скрупулезностью начал фотографировать дочь в обнаженном виде — снимок спереди, сзади, сбоку. Сначала делал снимки несколько раз в месяц, затем раз в три-четыре месяца, а затем перестал. Катя стала заниматься спортом, окрепла, и конфликты с опекой прекратились. Фотографии складывались в папки по годам и хранились в его компьютере.
Материалы по теме
«Это возврат к тоталитаризму»
«Было видно, как трепетно он к ней относится: что-то застегнуть, поправить, переправить, переодеть. «Тэ-эк, надо Катюшу в школу собрать, рюкзак новый купить, учебники. «, — рассказывали ребята из киношколы, которые вместе с Дмитриевым ходили в экспедиции. — В первый год она всех стеснялась. Была совсем интроверт-интроверт, а постепенно, за несколько лет, стала открытым, очень веселым ребенком. Второй год, когда я приехал на Соловки, она уже просто подбегала обниматься».
«Мотался он с ней и по кружкам, и везде, он ею занимался. Она оттаяла потихоньку. Куклы — это не ее. Самбо, драки, борьба —вот она себя нашла. На каждую тренировку шла с удовольствием, стала поправляться, физически крепнуть», — вспоминала взрослая дочь Дмитриева Екатерина.
Однако именно девять снимков приемной дочери стали потом поводом для возбуждения уголовного дела.
11-летнюю Катю забрали органы опеки, общаться с приемным отцом запретили. Эксперты Центра социокультурных экспертиз (их неоднократно критиковали за отсутствие профильного образования), известные по громким делам об экстремизме «Свидетелей Иеговы» и оскорблении чувств верующих Pussy Riot, ожидаемо признали изъятые фотографии порнографическими.
«Это знание, которое нужно людям»
«У него в детстве был такой эпизод: они с друзьями нашли череп и играли им в футбол. Ну, мальчишки значения не придают. А потом, во взрослом возрасте, он понял, как это ужасно: «Вот теперь расплачиваюсь за это»», — вспоминала знакомая Дмитриева Ольга Керзина.
Из подобных деталей биографии Дмитриева складывается портрет довольно самобытного человека. Будущий краевед родился в Петрозаводске в 1956 году, попал в детдом, потом был усыновлен фронтовиками. Вместе с отцом, полковником Советской армии, кавалером двух орденов Славы, «человеком идейным», он жил не только в Карелии, но и в Германии и Белоруссии. С тех времен его любимым фильмом стал «Зимородок» — о белорусском мальчике-партизане, ценой своей жизни подорвавшем мост. После школы он поступил в Ленинградское медицинское училище, но не окончил его, ушел учиться в Петрозаводский коммунально-строительный техникум. Совокупность этих знаний — анатомии человеческого тела и особенностей работы в котлованах — позволила ему стать тем, кем он в итоге стал: археологом-самоучкой, отыскавшим более десяти тысяч безымянных могил узников ГУЛАГа.
Но прежде чем приступить к исследованию расстрельных полигонов Большого террора (так в современной историографии называют период сталинских репрессий 1937-1938 годов), Дмитриев успел поработать слесарем в банно-прачечном комбинате, начальником кочегарок в ЖЭКе, рабочим на слюдяном заводе, гидом по Карелии и даже отсидеть за драку. Почти все знакомые описывают его как эмоционального, резкого, нетерпимого, ершистого и слишком прямодушного человека. С зоны, по словам друзей, он вернулся антисоветчиком.
Материалы по теме
«Колоссальное горе, накрывшее нашу страну»
История с безымянными могилами началась летом 1988 года, когда он вступил в неформальную организацию «Народный фронт Карелии» и стал помощником народного депутата СССР Михаила Зенько. Ему позвонил знакомый репортер из газеты «Комсомолец» и попросил помочь попасть на территорию воинской части, где, предположительно, было найдено место давнего расстрела. Туда же приехали сотрудники прокуратуры, следователь, районные чиновники. Никто не знал, что делать со скелетом. Дмитриев оказался единственным, кто решился достать из ямы череп с характерным круглым отверстием в затылочной части. Кто-то предложил страшную находку «закопать обратно». Эта идея его потрясла.
«Ребята, ну как закопаем? Это же люди, надо похоронить по-человечески, по-христиански», — убеждал он. Но христианские ценности присутствующих не вдохновили. Тогда Дмитриев решил это сделать самостоятельно — «если вам всем как-то равнобедренно», и тут же услышал от следователя: «Пока мы тут над этими несчастными думаем, недалеко отсюда этих костей вообще невесть сколько. Лежат, валяются, никому дела нет».
Выяснилось, что рабочие карьера в петрозаводском районе Сулажгора, где добывался песок для силикатного кирпича, давно жаловались на страшную находку под обрывом, но выкапывать и хоронить их силовики отказывались. Это взял на себя Дмитриев. Каждые выходные он ездил в карьер собирать кости, складывал их в мешки и отвозил в свой гараж. Несколько раз его засыпало землей так, что ему с трудом удавалось выбраться.
Материалы по теме
«У нашего народа милость в большой цене!»
В Сулажгоре он нашел останки своего деда. Его могила была неизвестна, поскольку приемный отец Дмитриева тоже рос в детском доме: его отца арестовали, а мама умерла. Деда перезахоронили в Петрозаводске, на территории церкви на улице Правды, и его 80-летний сын, приемный отец Дмитриева, смог наконец прийти к нему на могилу.
На тех раскопках, по собственным признаниям краеведа, он чуть не сошел с ума. «Я знаю строение человека, знаю, какая косточка скелета куда вставляется. И тут я вижу, что идет что-то не совсем обычное. У меня кости человеческие перемешаны непонятно с какими. Пошел на курсы судебной медицины, потом к биологам, потом в сельхозакадемию, к ветеринарам. Свиньи!» Дмитриев догадался: сотрудники НКВД сделали это специально для того, чтобы создать видимость скотомогильников на месте человеческих захоронений и отпугнуть охотников с собаками. И продолжил работать с утроенной силой.
«История Дмитриева — это история какого-то очень драйвового юродства», — говорила директор музея общества «Мемориал» Ирина Галкова. Она признавалась, что он почти пугал «этой своей громогласностью, дикостью, неустроенностью». Другие вспоминали, что он постоянно матерился и курил «Беломор», а когда дочь, сын или внучка висли на нем, добродушно говорил: «В очередь, сучьи дети!» Возможно, его непростой характер стал причиной развода с женой в середине 1990-х. Сначала дети — Екатерина и Егор — остались с матерью, но затем они решили жить с отцом. На свои раскопки он брал с собой детей и собаку-ищейку Ведьму (названную так потому, что она нашлась в пятницу, 13-го).
Материалы по теме
«С его популярностью боролся Маяковский»
«Это все с детства моего идет, вот эти черепа, которые я имела возможность наблюдать, с дырочкой в затылке… Наверное, это стало смыслом его жизни — жизни моего отца. Он мне однажды сказал: «Я нашел себя. Я не знаю, в чем я провинился или что я сделал в прошлой жизни не так, но я чувствую, что это мое, я должен этим заниматься. Я должен установить могилы, установить имена. У всех людей, которые не похоронены в море, кто убит или умер на земле, должна быть могила»», — объясняла страсть отца Екатерина.
Они жили в скромной хрущевке. Когда дома было нечего есть, Дмитриев порывался бросить свою тяжелую и неоплачиваемую работу или, как он ее называл, «крест» и «Голгофу». «Дети как раз в школу ходили. Многое надо — платье купить, штаны купить. Тяжко было. Ну, думаешь, все брошу. С вечера перепсихуешь, утром встанешь — если я брошу, кто это сделает? Никто, — говорил он. — Ведь это знание, которое нужно людям, которые ждут, пытаются найти своих родственников». Чтобы иметь больше свободного времени, Дмитриев устроился охранником на завод.
«Души человеческие ждали»
К 1997 году была готова книга «Поминальные списки Карелии». И тогда питерские «мемориальцы» Вениамин Иофе и Ирина Флиге рассказали ему, что ищут следы заключенных Соловецкого этапа — тысячи людей просто исчезли из списков после того, как покинули острова. Дмитриев вспомнил, как читал в актах о расстреле «огромного количества народу» в районе станция Медгора Кировской железной дороги.
1 июля 1997 года он взял дочку, собаку и выдвинулся на старом авто из Петрозаводска на 19-й километр. Волонтеры копали карьер целый день, но останков не нашли. Тогда Дмитриев решил осмотреть окрестности. Шел по лесу и думал: «Вот если бы мне Родина наган доверила — где бы я этот приказ исполнял? Здесь пока еще рано, с дороги будут слышны выстрелы. Здесь отблеск костра на соснах будет виден, выдаст место расстрела». Внезапно он увидел в лесу провалы в почве ровной прямоугольной формы — стало жутко. Через два часа он держал в руках череп с характерными следами от выстрела. Это была первая могила, которая появилась в Красном Бору. Всего их оказалось 1193.
В том же году аналогичным образом, по актам, недалеко от Медвежьегорска, рядом с лесным урочищем Сандармох, он нашел останки более девяти с половиной тысяч человек: спецпоселенцев, жителей окрестных сел, заключенных с Беломоро-Балтийского канала, заключенных Соловецких лагерей.
«Он же вообще не историк ни разу. Но он потрясающий знаток, и у него к деталям — и к материальным, и к архивным — какое-то очень цепкое чутье. (…) Все делается ради чего? Найти расстрельный акт, который соответствует этой могиле. Этот расстрельный акт позволяет их всех назвать по именам — именно тех людей, которые именно в этой яме лежат. Это чудовищная работа, никто ее в России больше не делает», — объясняла Галкова. Она так поняла мотивацию Дмитриева: «У него какое-то очень сильное ощущение судьбы. Очень серьезное к ней отношение. Он через это все проходит, через эту нудноту, через все. Не знаю, крышу же должно сносить, когда чей-то череп выкапываешь, но он доходит до людей, до их судеб. Ему важно не просто найти скелет, а дойти до человека, каким он был».
Проще описывала это его дочь Екатерина: «Я видела бабушек, которые находили имена своих близких в книгах памяти, плакали и очень благодарили папу за это».
Материалы по теме
«По-другому было и нельзя»
Писатель Дмитрий Быков вспоследствии сравнивал работу Дмитриева с деятельностью целого научно-исследовательского центра. «Когда находят эти черепа, а сверху еще брошенную свинью — чтобы думали, что это скотомогильник, а сверху две бутылки водки, выпитые палачами. Это чудовищно», — подчеркивал он и тут же замечал, что потомки исполнителей расстрелов не хотели, чтобы их фамилии появлялись в этом контексте.
Дмитриеву было все равно: казалось, у него не было другой страсти, кроме как передать историю расстрелянных людей. Он превратил Сандармох в мемориальный комплекс, выяснил имена и перезахоронил всех убитых, установил памятный камень с наивной надписью: «Люди, не убивайте друг друга».
«Когда в первый раз приехали в Сандармох на день памяти, там сосны растут корабельные — и тишина, ни ветерка. А как только люди с автобуса вышли, двинулись по этой дорожке, и вдруг весь лес, все верхушки как заходили ходуном! Юра говорит: «Это души человеческие шестьдесят лет ждали, чтобы о них пришли и вспомнили»», — вспоминал друг Дмитриева, краевед Валентин Кайзер.
Захоронение получилось многонациональным: по первому Соловецкому этапу шли не только русские, но и украинцы, поляки, финны, грузины, азербайджанцы, татары, вайнахи — вплоть до шведов с норвежцами. Каждый год 5 августа туда начали ездить делегации из разных стран. В этом Дмитриев видел особый смысл.
«Постоят у одного памятника — почтут память, подойдут к другому — отдадут дань уважения. У нас общее горе. Оно нас сюда привело. Общее. А все остальное — это уже так… Бог един. Просто мы его называем по-разному», — убежденно говорил археолог-самоучка. В 2010 году молебен в Сандармохе служил сам патриарх Кирилл.
Власти перестали поддерживать международные акции памяти после «крымской весны»: настоящее раздражение вызвал приезд в 2015 году польской и украинской делегаций. «Приехал какой-то сумасшедший львовский дед в бандеровской форме. За ним толпой ходили эфэсбэшники», — рассказывали очевидцы.
Но Дмитриев не переставал сотрудничать с единомышленниками: после Красного Бора и Сандармоха он ездил в украинский поселок Быковня, где вместе с польским антропологом Анджеем Флярковским изучал захоронения узников киевских тюрем, расстрелянных в начале Великой Отечественной войны. Поляк определял параметры черепа на глаз с точностью до миллиметра и обучил его новым способам определения пола и возраста скелета, о чем Дмитриев вспоминал с огромной благодарностью.
Материалы по теме
«Анонимность, безнаказанность и тонны детской порнографии»
За эти годы выросли его дети, и ершистый краевед женился во второй раз — на женщине по имени Людмила. В новом браке детей не было, поэтому супруги решили удочерить трехлетнюю девочку. Для этого они прошли курсы приемных родителей и даже дошли до Верховного суда: им не хотели давать ребенка из-за возраста. Дмитриев выходил дочь, научил молитвам, крестил на Секирной Горе, отдал в секцию самбо, нашел ее родную бабушку, живущую в деревне на севере Карелии.
Друзья никогда не замечали за ним тех наклонностей, в которых его обвинило следствие. «Если мужчине пятьдесят лет, а жене его тридцать — ему это уже кажется сумасшествием: “Ну как можно?» Ему шестьдесят, а женщине должно быть пятьдесят — и то он считает ее молодухой», — говорили они.
Одно из них Дмитриев зачитал на суде вместо последнего слова.
«По делу было все»
Основателя карельских мемориальных комплексов начали судить в Петрозаводске 1 июня 2017 года, приурочив процесс к Дню защиты детей. Суд проходил за закрытыми дверьми. К тому времени в поддержку правозащитника выступили сотни как простых, так и известных людей, среди них музыкант Борис Гребенщиков, режиссер Андрей Звягинцев, поэт Дмитрий Быков, писатели Борис Акунин и Людмила Улицкая. Петиция за оправдание Дмитриева собрала более 40 тысяч подписей. Подсудимый вину по «порнографическим» статьям не признал.
«Экспертиза дала заключение, что снимки не являются порнографическими, что сексуальных намерений и целей у Юрия Алексеевича не было», — сказал адвокат, добавив, что эксперты пришли к выводу: фотографии использовались исключительно для контроля физического здоровья девочки.
«Милости и пощады я у вас не прошу»
Повторное исследование снимков фактически подтвердило позицию Дмитриева. Это решение не устроило обвинение. Прокуроры настаивали на проведении экспертизы в отношении подсудимого с целью определить его психическую вменяемость.
Его отправили из Петрозаводска в Москву, в институт судебной психиатрии имени Сербского, но и там отклонений у него не выявили. По возвращении из Москвы 27 января Дмитриев вышел на свободу после года в СИЗО.
Когда родная дочь увидела его, она заплакала: ее сильный и гордый отец весил 50 килограммов. «Я привыкла его видеть как старика Хоттабыча, как лесовика — с длинными волосами, с длинной бородой, а сейчас он побритый, подстриженный. Для меня это был шок. Я его даже не узнала. Плакали. Я плакала, и он чуть», — призналась она. Екатерина добавила, что «он уверен в своей невиновности, любой приговор встретит спокойно, потому что смерти нет».
Материалы по теме
Память, говори!
Дмитриев рассказал, как прожил этот год в неволе: «Сначала было немного не по себе — когда ты просто не можешь заниматься своим делом. А потом… Я не мог повлиять на ситуацию и изменил свое отношение к ней. Я знаю судьбы многих людей, которые прошли через этот изолятор в 30-е годы. Ну вот и я начал понимать, что они ощущали, когда видели эти стены, ходили по этим коридорам, слышали лязг этих металлических дверей. Они тоже были оторваны от семьи, от своих детей, внуков. Некоторую аналогию можно провести между их обвинениями и моим обвинением».
По словам Дмитриева, благодаря такой аналогии ему было достаточно легко выбрать модель своего поведения в СИЗО: говорить правду и ничего не бояться, оставаться независимым и не позволять на себе ездить.
«Мне часто вспоминались слова Варвары Брусиловой [молодая дворянка Брусилова в начале 1920-х годов выступала против гонений на церковь, за что была заключена в Соловецкую тюрьму, а в 1937-м расстреляна у восьмого шлюза Беломорканала]: «Милости и пощады я у вас не прошу. Любой ваш приговор я приму со спокойной душой и совестью, потому что по моим религиозным верованиям смерти нет». Дважды в день я молился — такая зарядка для души. Между молитвами вспоминалось одно, другое, третье. В общем, мозги не пустовали. Я знал, что это когда-нибудь кончится», — говорил Дмитриев.
Вместо последнего слова он зачитал судье письмо Кати, полное теплых слов. Еще недавно в ответ на вопрос, счастлив ли он, Дмитриев отвечал так: «Счастье — когда ты находишь свою дорогу при жизни и хоть сколько-нибудь успеваешь по ней пройти. Я понял, чем я должен заниматься. Это мой крест, мой путь, и я встал на него. Это путь к моей персональной Голгофе». Историк-самоучка не собирается сворачивать со своего пути, он намерен и дальше заниматься поисками правды.
Третий год делу Дмитриева: как историк просвещает соседей по СИЗО, где в 30-е ждали казни
За что преследуют Юрия Дмитриева
28 января карельскому историку Юрию Дмитриеву исполнилось 63. Последние два года мужчина провел под следствием. А этот день рождения — и вовсе в петрозаводском СИЗО.
Всего на компьютере Дмитриева было найдено около 200 снимков дочери, из них только девять вошли в материалы дела. Он объяснил, что фотографировал дочь «для защиты от опекунского произвола» (мужчина судился с органами опеки, чтобы ему позволили удочерить девочку) и для контроля за ее здоровьем. Снимки трижды отправляли на экспертизу. Только первая посчитала их порнографическими: ее проводила организация «Центр социокультурных экспертиз», известная тем, что признала экстремистской Библию в переводе свидетелей Иеговы (организация запрещена на территории РФ).
До ареста Дмитриев занимался поиском мест расстрелов и захоронений жертв политических репрессий. При его участии были найдены, исследованы и обустроены урочище Сандармох (в 1930-е годы там расстреляли больше 7500 человек) и Красный Бор (благодаря историку большинство из 1193 захороненных были названы поименно). Также по архивным документам Дмитриев написал четыре книги: «Поминальные списки Карелии», «Место расстрела Сандармох», «Бор, красный от пролитой крови» и «Беломорско-Балтийский водный путь. От замыслов до воплощения».
В разных интервью он признавался, что дело его жизни — возвращать людям память. «У каждого должна быть могила. Если мы наплевательски будем к нашим могилам относиться, к нашему роду, какой мы на фиг народ-то? Да никакой»; «Народ знает свою историю, язык, культуру, традиции… А население — это все, что шевелится. Народ не согнешь, он выстоит все. А населением можно управлять как угодно». Друзья и коллеги уверены, что именно деятельность Дмитриева стала настоящей причиной его уголовного преследования.
Как Дмитриев продолжает заниматься темой репрессий даже в СИЗО
В СИЗО Дмитриев не прекратил работу. Еще во время первого судебного процесса он при помощи коллег подготовил к публикации две книги, над которыми работал последние несколько лет: «Их помнит родина. Книга памяти карельского народа» и «Красный Бор». Сейчас историк пишет следующую — «Место памяти Сандармох».
Из переписки Юрия Дмитриева и Татьяны Кокконен-Ройвас:
«Кратко о себе: готовлюсь к судебному процессу. Несколько стеснен в передвижениях, ибо нахожусь в следственном изоляторе. Думаю над главами новой книги. Те же стены, те же камеры, те же коридоры, двери с глазками… Есть где проводить параллели. Опять же — разлука с семьей. Подобные абсурдные и нелепые обвинения. Схожие переживания».
О Большом терроре и репрессированных Дмитриев говорит с надзирателями и сокамерниками — двум из них он помог узнать о судьбе родственников, которые сидели в этом же СИЗО (тогда это была тюрьма), а затем были расстреляны. Кроме того, историк решил собрать в местной библиотеке воспоминания и произведения советских заключенных, а также тех, кто отбывает наказание в наше время. Будущее собрание он называет «Антологией творчества неволи» или «Антологией песен неволи» и просит знакомых присылать рассказы, стихи и песни, посвященные этой теме.
Елена Эфрос
«Я решила писать Дмитриеву почти сразу после его ареста, когда узнала об этом от одного коллеги-журналиста из Петрозаводска. Я, с одной стороны, училась в Петрозаводске, так что это не чужой мне город, а с другой — давно дружу с «Мемориалом». Для меня эта история стала делом практически личным. Поэтому я сразу сделала пост в группе «Сказки для политзаключенных» и выяснила, в каком СИЗО находится Юрий Алексеевич. Сейчас с ним активно переписываемся мы с мамой (моя мама — писательница и правозащитница Нина Катерли), а еще Ольга Вербовая (сотрудница «Мемориала». — Прим. ред.) из нашей сказочной команды.
В октябре прошлого года я послала Дмитриеву рассказ Заболоцкого «История моего заключения» — ко Дню политзаключенного, 30 октября, а потом, уже по его просьбе, жуткий отрывок из лагерных воспоминаний Людмилы Павловны Эйзенгардт-Миклашевской из книги «Чему свидетели мы были». Я думаю, что рассказ Заболоцкого стал одним из тех импульсов, что навели Юрия Алексеевича на идею «Антологии».
Из переписки Юрия Дмитриева и Елены Эфрос:
«Я тут сейчас пытаюсь знакомить сокамерников с азами нашей истории. Вернее, репрессивной политики советского государства. Рассказ Заболоцкого пришелся как никогда кстати. Если можно что‑нибудь похожее, страничку-две, было бы очень в цвет. Можно и пару страничек стихов лагерных и песни неволи. Попробуем собрать некую «Антологию творчества неволи». Если ребятам на воле было некогда, будем учить их в неволе».
Из переписки Юрия Дмитриева и Ольги Вербовой:
«30 октября провел краткую лекцию своим сокамерникам о Дне политзэка, о текущем положении с посадками в стране («Новая газета» — хорошее подспорье для подготовки к лекции), о правозащитных организациях в России и за рубежом. Но львиную часть лекции я посвятил рассказу об узниках моей тюрьмы. О том, как они арестовывались, как обычно расследовались их дела, как скоро и беспощадно проходил «суд» над ними. Скажу так: лекция была выслушена и воспринята с должным вниманием. К стыду своему (вот оно, свойство моей памяти) не помню слова многих лагерных песен и стихов. Было бы здорово, если бы Вы, Оля, в письмах прислали мне их тексты. Может быть, удастся таким образом составить небольшую «Антологию песен неволи» (где‑то дома у нас был сборник с таким названием)».
Ситуация с книгами в местах лишения свободы непростая. По закону подозреваемые и обвиняемые имеют право пользоваться литературой и периодикой, приобретенной через администрацию в торговой сети, или из библиотеки места содержания. При этом библиотечные фонды в подобных учреждениях сильно различаются. Как правило, во всех можно встретить советскую, русскую и зарубежную классику. Но в остальном формирование фонда зависит от множества факторов. Прежде всего — от отношений библиотекаря и руководства.
Если в девяностые годы СИЗО, тюрьмы и колонии принимали практически все, то сейчас они руководствуются запретительным списком: в него, например, входит экстремистская литература, произведения, пропагандирующие фашизм и нацизм, а также книги по кинологии и силовым единоборствам. В одних учреждениях четко придерживаются закона, в других предпочитают перестраховываться и отказывают даже в приеме детективов Дарьи Донцовой и Александры Марининой.
В СИЗО, где оказался Дмитриев, литературы по лагерной тематике практически не было. Руководство не возражало против того, чтобы историку присылали стихотворения узников в письмах. Книги же — они были переданы в библиотеку СИЗО 13 февраля — до сих пор проверяются.
Какие произведения передают Дмитриеву и о чем он пишет на волю
В последние годы тема сталинских репрессий и народной памяти обсуждается все чаще и резче, поэтому за делом карельского историка следят многие. Дмитриеву пишут не только друзья и знакомые, но и совсем чужие ему люди. Всех их он просит присылать лагерную литературу, только иногда называя конкретные произведения и оставляя выбор за отправителем.
Елена Ильина
Художница, галеристка, переводчица немецкой лирики
«В декабре я отправила Юрию Дмитриеву стихи Валентина Соколова. Его судьба невероятно трагична: он не вылезал из лагерей и психушек, практически вся его сознательная жизнь прошла в заключении. Соколов, выражаясь образно, вышел один против дьявольской машины советской власти, и она его медленно задавила. При этом он чувствовал себя не жертвой, а борцом. Более того, писал поразительно яркие, меткие и очень талантливые стихи (не имея ни образования, ни книг, ни возможности их читать), от которых в советские времена пробирал мороз по коже. Его стихотворение «Так с лицом белее снега» произвело на меня такое сильное впечатление, что я запомнила его навсегда. Эмоциональное воздействие, возможно, было сравнимо с впервые прочитанными самиздатскими фотокопиями «Архипелага ГУЛАГ» и «Колымских рассказов». Таких людей и поэтов нельзя предавать забвению.
Еще я отправила Юрию Алексеевичу стихи Ирины Ратушинской. С ней — та же история: ее посадили только за стихи, они были не откровенно антисоветскими, а просто не советскими, то есть живой, вдумчивой, человечной поэзией. Ратушинская была хрупкой молодой девушкой, когда ее присудили к семи годам лагерей. На сговор с советским «кривосудием» она не пошла и вообще не сказала ни слова на допросах. Отсидела четыре года, борясь за права заключенных. Даже метаморфоза, происшедшая с ней на Западе, а тем более по возвращении в Россию (Ратушинская и ее муж Игорь Геращенко стали русскими националистами, антизападниками), которой я ни в коем случае не восхищаюсь, а совсем наоборот, не умаляет красоты и трагизма ее личного сопротивления насилию советской власти, красоты и трагизма ее поэзии: «Нам бы знать, за что нас так, Боже? А мы не знаем».
Тамара Полякова
«Я вообще в стихах не ориентируюсь, поэтому просьба Юрия Алексеевича поставила меня в тупик. В то же время именно из‑за нее я решилась наконец-то ему написать — лично мы не знакомы, я вообще долго была не в теме, а тут появилось ощущение, что могу хоть что‑то для него сделать. Отправила стихотворение Юрия Домбровского про пруд из книги «Моя нестерпимая быль».
Из переписки Юрия Дмитриева и Тамары Поляковой:
«Стихи — лишними никогда не бывают. Особенно стихи зэков. Но не сильно длинные. Нынешние зэки испорчены телевизором, и надолго переключать их внимание на стихи не получается».
Нина Литвинова
«Книги, которые я передала в Петрозаводск, случайные. Я прочла объявление в тот день, когда собиралась в «Мемориал», подошла к книжной полке и выбрала те, которые я читала и мне были интересны. Я подумала, что это ведь для библиотеки СИЗО, а туда попадают самые разные люди».
Елена Козлова
«Я подумала о Юрии Алексеевиче, когда была на «Диалогах» в «Открытой библиотеке», где представили книгу Елены Осокиной «Алхимия советской индустриализации. Время Торгсина». Ее и привезла. Осокина — доктор исторических наук, профессор. В книге она приводит достоверные сведения об индустриализации СССР, которую ставят в заслугу Сталину. Исторические факты, подкрепленные цифрами и документами, развенчивают миф об отце — строителе мощной державы. Прекрасный материал для просветительской работы, которой занимается Дмитриев».
Ольга Вербовая
Сотрудница международного «Мемориала»
«Я начала писать Юрию Дмитриеву еще после первого ареста, в 2017 году. Не последнюю роль сыграл тот факт, что он мой коллега — оба работаем в «Мемориале» (Дмитриев — руководитель карельского отделения. — Прим. ред.). А тут еще 28 января у Юрия Алексеевича день рождения — повод написать нашелся сам собой. Наша переписка началась с поздравительного стишка, который я сочинила. Потом я отправляла ему еще свои стишки и рассказики, писала о делах.
Наша переписка оборвалась в январе 2018 года, когда Юрия Алексеевича освободили. И возобновилась, когда его вновь арестовали. В ноябре 2018 года Юрий Алексеевич попросил меня прислать ему лагерные письма, стихи и песни узников ГУЛАГа. Писал, что проводит тематические лекции для сокамерников.
Я отправляла ему сборник стихов репрессированных «Расстрелянная совесть» и несколько раз ксерокопии из книги «Песенный фольклор ГУЛАГа как исторический источник (1940–1991)» Майкла и Лидии Джекобсон. В последней приведены лагерные песни не только политзэков, но и уголовников, а потому они содержат ненормативную лексику. Я подумала, что Юрию Алексеевичу наверняка будет интереснее поэзия интеллигентных лагерников — таких как Юз Алешковский и Николай Гумилев, и стала отправлять еще копии из книги «Поэзия узников ГУЛАГа. Антология».
Из переписки Юрия Дмитриева и Ольги Вербовой:
«Оль, поищи стихи с такой строчкой: «Кум докушал огурец и сказал нам с мукою…». Это, кажется, Алешковский Юз (на самом деле, это строчка из «Поэмы о Сталине» Александра Галича. — Прим. ред.). И если это не слишком трудно — «Реквием» Ахматовой. Его можно послать частями. В двух или трех письмах».
Дмитрий Дервенев
«Помню, писал кто‑то в группе, что Юрий Алексеевич просил присылать книги, с помощью которых он сможет просвещать своих соседей. А тут как раз такая книга попалась — в чистом виде «бывают странные сближения» (цитата из заметки Александра Пушкина о поэме «Граф Нулин». — Прим. ред.).
Я передал «Сахарного ребенка» Ольги Громовой. Проглотил эту книгу чуть ли не за день, буквально заставляя себя отрываться и идти, наконец, работать. И мысль: а что теперь дальше-то читать? Это ж переварить надо, понять, продумать, сжиться. Ведь книга меня изменила, хоть чуть-чуть, но — да. Она уже сейчас переведена и издана в нескольких странах. Так и продолжится. Великая книга, которая на следующем витке нашей истории непременно войдет в школьные программы. Ее будут изучать, писать по ней сочинения. Она войдет в педагогические учебники».
Наталья Мавлевич
«Я передала «За вашу и нашу свободу. Диссидентское движение в России» Сесиль Вессье, которую мы переводили вместе с Еленой Баевской и Натальей Кисловой. Это очень информативная, хорошо написанная история, почти энциклопедия диссидентского движения. Еще отправила книгу «Жак-француз. В память о ГУЛАГе» Жака Росси и Мишель Сард от имени ее переводчицы Елены Баевской.
Книга Росси только что вышла, ее еще почти никто не читал — Юрий Алексеевич и его сокамерники будут среди первых читателей. Да и работа Сесиль Вессье (кстати, она сама следит за делом Дмитриева и очень рада, что ее книга попадет ему в руки) вряд ли дошла до Петрозаводска. А уж как такие произведения обогатят тюремную библиотеку и послужат просвещению заключенных!»
Татьяна Фокина
«Я проработала в Соловецком музее-заповеднике 24 года, сейчас приезжаю на острова каждое лето. Отсюда интерес к материалам про Соловки — помимо прочего, я собираю стихи поэтов, сидевших в этом лагере. Их я и отправила Юрию Алексеевичу простым письмом, в конверте формата А5. Поместилось десять листов, отпечатанных с двух сторон».
Из переписки Юрия Дмитриева и Татьяны Фокиной:
«Что из этих стихов я читал в «Соловецких островах», что‑то читал в книге Имеется в виду книга «Соловки. Двадцать лет Особого Назначения». Юры Бродского (моего хорошего друга). Стихи замечательные. Закрываю глаза и пытаюсь представить себе, какое конкретное место на столь любимом мной Соловецком острове подходит под эти самые строки. Как будто вновь сам на Соловках оказался. Кстати, есть у меня еще на Соловках два неоконченных дела. Найти место расстрела 3-го этапа (осенью 1937 и зимой 1938 годов в три этапа прошли массовые расстрелы 1825 заключенных Соловков. — Прим. ред.), и обустройство места захоронения на Савватьевском скиту (Савватиевский скит — предполагаемое место первого массового расстрела заключенных. В 2013 году «Мемориал» установил там памятный камень, он исчез через сутки. — Прим. ред.)».
Отправить письмо Юрию Дмитриеву или книги в СИЗО, где находится историк, можно по адресу:
185035, Республика Карелия,
г. Петрозаводск,
Герцена, 47,
ФКУ СИЗО-1
УФСИН России по
Республике Карелия,
Дмитриеву Юрию Алексеевичу
(дата рождения 28.01.1956)