Кто такие радикальные исламисты
Почему молодежь уходит в радикальный ислам?
Широкий резонанс в СМИ получила история Варвары Карауловой – студентки второго курса философского факультета МГУ, которая приняла ислам и отправилась в Сирию, чтобы воевать в рядах Исламского государства (запрещенного в России). То, что стало реальностью для Европы уже несколько лет назад, когда сотни молодых людей из разных стран были завербованы в экстремистские исламские организации, похоже, пришло и в Россию. О причинах роста увлеченности радикальным исламом во всем мире и о том, как предотвратить повторные случаи вербовки эмиссарами ИГ адептов в России, мы поговорили с Евгением Сатановским, российским востоковедом, президентом центра «Институт Ближнего Востока».
– Евгений Янович, что, на Ваш взгляд, привлекает российскую молодежь в радикальном исламе?
– Ясность, простота, неформальность, отсутствие бюрократии, а также кажущееся отсутствие связи с коррумпированной властью. Религия, куда уходят молодые люди, – это, как правило, религия не просто негосударственная, но очень часто преследуемая государством, или не имеющая с ним никаких отношений, или совсем антигосударственная. В поисках справедливости романтичная молодежь идет туда, где, как ей кажется, эта справедливость присутствует, и это в том числе радикальные исламистские группировки. Последние вполне успешно пользуются тем, что обюрократизировавшаяся и заворовавшаяся элита толкает молодежь к ним прямо в руки.
– А почему именно радикальный ислам, что в нем такого привлекательного?
– На сегодняшний день активным прозелитизмом занимается, главным образом, радикальный ислам. Денег там много, есть хорошие технологии, работают очень хорошие специалисты по PR.
Очень тесно связанный с государством исламский официоз тем и плох, что он связан с властями. Там мало харизматичных молодых людей, эти люди малограмотны, им зачастую не хватает качественной богословской подготовки, поскольку у нас выбивали любую грамотную религиозную элиту, в том числе и исламскую, в течение всего советского периода. Остались еще засевшие в глубоком подполье суфии, которые современного молодого человека тоже не сильно вдохновляют.
А у салафитов религия жесткая, это религия, если угодно, исламского протестантизма. Это иллюзия «возвращения к истокам». Она демонстративно антигосударственная, антивластная, антибюрократичная. Это религия, в которой языком общения является русский, что, как ни странно, очень популярно среди молодежи. Адепты этой религии, возвращающиеся после обучения в западных медресе или университетах арабского мира, прекрасно владеют схемами ведения диспутов, аргументации. Очень простые вещи говорят.
Религия, которая слишком усложнена, всегда теряет паству в столкновении с религией, возвращающейся к «простым истинам». Эти «простые истины» могут не иметь ничего общего с основами религии, но, так же как идеи Гитлера были предельно просты и он обладал величайшей ораторской харизмой, так и у радикальных салафитов все просто. Кто виноват, что делать – все понятно. Нужно противостоять чему-то, бороться за торжество чего-нибудь. Простые, примитивные вещи. В то время как сложные идейные системы, с одной стороны, очень красивы, с другой – всегда выстраивают мир несправедливости и коррупции. Люди, которые приходят с простой идеей развалить все эти сложные схемы, всегда пользуются популярностью.
– Но у Вари Карауловой как раз хорошее образование, она знает 5 иностранных языков, то есть это человек, который, наоборот, привык думать, привык к сложным идеям…
– То, о чем я сказал выше, не означает, что к радикалам идут малограмотные и необразованные люди. К ним идут люди ищущие. Кроме того, Варя номинально была православной. Очевидно, что в ее случае ни университет, ни Церковь не дали девочке того, что она искала. Радикальные исламисты обещали – вот она к ним и ушла.
– Но ведь Исламское государство в реальности построено не на идеалах, а на больших деньгах и цинизме…
– Большие деньги, воровство, наличие зверств и полевые командиры, подминающие под себя бюджет, проявляются в реальном столкновении, когда завербованный уже на месте и сделать ничего нельзя. Так было и во времена революции. С одной стороны, молодых людей несет в революцию, с другой стороны, пришедшие в результате революции к власти люди становятся сибаритами, и они возрождают худшее, что было в строе, который они свергли. И в результате кто-то, кто почестнее, вроде Маяковского, идет и стреляется, а кто-то, кто более зависим, вроде Максима Горького, идет на компромиссы с новой властью. Тем, кто идет строить светлое будущее, до поры до времени непонятно, что именно они строят. А потом выясняется, что создана диктатура, по сравнению с которой свергнутый строй был чрезвычайно мягким.
– Может ли православие сегодня, с Вашей точки зрения, дать молодежи то, чего они подспудно ищут, приходя в радикальный ислам?
– В 70-80-е годы протестующие против советского официоза молодые люди приходили в Православную Церковь. Затем советская власть кончилась, и на протяжении короткого периода времени, 90-х годов, возник православный ренессанс. Я прекрасно помню, каким было в 90-е годы движение за возрождение православия. Однако довольно быстро все вылилось в бюрократию – и популярность Православной Церкви в нашей стране закончилась.
– Какова ситуация с радикальным исламом в Европе – лучше или хуже, чем в России?
– В Европе она значительно хуже, потому что там общество гораздо толерантнее и, значит, гораздо менее защищено перед радикализмом. Наше общество гораздо более агрессивно, недоверчиво и в этом плане защищено больше. Кроме того, структуры нашего общества, с демографической точки зрения, не пронизаны радикалами – арабскими, пакистанскими и прочими. В Европе они составляют миллионы. Наши мусульмане гораздо более спокойные. Поэтому у нас есть иммунитет, которого в Европе нет.
– Что конкретно делают радикалы в нашей стране: в каких регионах они преуспели, какие методы вербовки они используют?
– Например, они идут к местной власти и становятся ее «преданными помощниками» в деле борьбы с радикальным исламом. Пишут программы, которые, естественно, принимаются не глядя абсолютно безграмотными чиновниками, которым надо отчитаться перед высшим начальством. Сейчас у нас период, когда радикальный ислам внедряется во властные структуры и делает это активно и успешно по всей стране. Причем они часто предлагают бороться с радикализмом за свои деньги, предлагая: «Хотите, мы вам фонды приведем?» И умудряются «оседлать» всю исламскую тему. Это очень опасная тенденция, и на сегодняшний день она доминирует на местах.
Посчитайте, сколько у нас убито за последние 10-15 лет муфтиев; посмотрите, кто у нас внедряется в школы Дагестана, Ингушетии, Кабардино-Балкарии, Татарстана и прочих регионов, где ислам является исконной, базовой религией исторически, – и все становится ясно.
– Какие меры информационной безопасности в складывающейся ситуации могут быть эффективны, на Ваш взгляд?
– Я не знаю, какие меры могут быть эффективными, если в Дагестане уже половина общин – салафитские. О какой информационной безопасности может идти речь, когда критика власти заслуженна? Когда у нас даже нет идеи по поводу того, какое общество мы сейчас строим. Общество равных возможностей? Нет. Общество взаимного уважения и безопасности? Тоже нет. Общество справедливости? Опять нет. Тогда что мы строим? «Грабь награбленное» – это плохая национальная идея. В этой ситуации очень трудно выстроить перед неглупыми молодыми людьми позитивную схему развития страны. Поэтому ее нет, а есть только имитация.
– Как в таком случае можно предотвратить повторение или учащение случаев вербовки молодежи?
– Работать, не воровать, соответствовать обещаниям, ожиданиям. Для людей воцерковленных – исполнять хотя бы 10 заповедей, то есть демонстрировать принадлежность не только к организации, но и к христианству как таковому. Только личным примером человек может остановить юношу или девушку, уходящих к радикалам. Примером того, что он не врет и не ворует, что он работает на благо других людей. Это способно увлечь. А все остальное не способно – хоть кричи на всех углах про духовные скрепы, хоть рассказывай про исторические для России религии.
Радикальный исламизм: походы полумесяца
Любая идеология в ходе своего развития испытывает определенного рода трансформацию. Нередко трансформация идеологии весьма напоминает достаточно известную игру в «испорченный телефон»: одни и те же понятия, пройдя через сознание некоторого числа людей, считающих себя сторонниками идеологии, странным образом существенно отличаются от своего первоначального варианта или же вообще в корне им противоречат. Нередко появляются совершенно новые символы и принципы идеологии, ничего общего не имеющие с базовой идеологической системой. И уж совсем странно выглядит идеология, которая старается подмять под себя и другие системы общественных взглядов и ценностей.
Подобными грехами нередко страдает и религия. Появляясь как вариант некого спасательный круга для заблудших душ, религия нередко излишне сближается со светскостью и государственностью. Религиозные деятели часто пытаются трактовать деятельность тех или иных государственных институтов с помощью религиозных канонов или сами религиозные каноны подводить под так называемые светские интересы. В такой ситуации религия причудливым образом переплетается с политической идеологией и превращается в особый инструмент формирования общественного мнения, инструмент суда над идеями, взглядами и поступками человека.
История человеческой цивилизации помнит этапы, когда христианская религия силами высоко стоящих священнослужителей настолько сблизилась с политикой, что от имени Христа и Святого Писания свершались суды над теми, кого узкий круг людей считал отступниками. Естественно, скажем так, идеологическая обработка народонаселения средневековой Европы, делала свое дело, формируя такое общественное мнение, какое было выгодно крупным священникам и политическим деятелям. По сути, сами христианские заповеди могли трактоваться каким угодно образом, лишь бы они могли оправдать те или иные поступки власть имущих. Примеров тому больше чем достаточно. Достаточно вспомнить Святую Инквизицию, когда силами религиозных первосвященников была создана целая система, которую можно было назвать своеобразным средневековым религиозным Гестапо, представители которого вели самую настоящую охоту на так называемых отступников от веры. Под определение еретика мог попасть любой человек, взгляды которого хоть сколько-нибудь отличались от догматов, навязываемым Святым Престолом. Один из самых известных примеров «работы» инквизиторов – сожжение на костре Джордано Бруно, который высказывал идеи о мироустройстве, ставящие под сомнение величие любого из существующих представителей власти и церкви. По естественным причинам, такой человек был не нужен средневековой христианской церкви, потому что его идеями могли «заразиться» и другие европейцы. Но, как мы знаем, сведение счетов с Джордано Бруно не помогло радикально настроенным религиозным деятелям остановить распространение научных взглядов на мир, в котором мы живем.
Очевидно, что деятельность органа Святой Инквизиции не имела ничего общего с христианской верой, которая учила и учит человека любви к ближнему и глубокой нравственности. Но это вовсе не помешало превратить основы веры в опору для власть имущих с целью управления обществом в том ключе, который был выгоден церковным и политическим властям.
Помимо той самой Святой Инквизиции можно привести и еще один яркий пример, когда интеграция религии и политики привела к самым негативным последствиям. Это знаменитые крестовые походы. Первый поход конца 11 века был организован при активном содействии Папы Урбана II и Византийского императора Алексея I. Формальным поводом похода было освобождение Святой земли от исламского господства по знаменем христианской борьбы за религиозные каноны. Но, по большому счету, любой из крестовых походов – это обычная война за власть, новые земли и доходы, которая нуждалась в идеологическом прикрытии. Церковь быстро поняла, что под лозунгом помощи братьям-христианам Востока, можно получить неплохие дивиденды. Во-первых, на определенное время основные военные силы покинули целый ряд европейских государств, оставив для церкви, по сути, неограниченную власть. Во-вторых, церковь сама стала выглядеть как серьезная военизированная сила, способная «наводить порядок» в любом интересующем ее месте.
Сегодня мы вынуждены жить в эпоху, когда аналогичные идеологические метаморфозы происходят уже с исламским миром. При этом сразу же нужно оговориться, что исламская вера и исламистские принципы так же далеки друг от друга как истинное христианство и Святая Инквизиция. Сегодня появляются новые центры, из которых все чаще доносятся слова о том, что пора начать свой «поход», освободить Землю от неверных, заставить весь мир жить по законам радикального исламизма. Работает здесь и собственная «исламская инквизиция». В той же Саудовской Аравии могут запросто лишить жизни человека за то, что он слушает неисламскую музыку или придерживается взглядов, отличных от взглядов исламистского большинства, а точнее, исламистских властей. Призывы сносить христианские церкви на Аравийском полуострове, исходящие из уст местных муфтиев – ни что иное, как форма своеобразного Средневековья для ислама. Те же костры, только уже из неисламских книг, то же преследование людей со светской нравственностью и моралью. Но это отнюдь нельзя относить ко всему исламскому миру. Как в свое время в Европе появился Мартин Лютер, который в своих трудах указал всем европейским народам, что религия не должна быть инструментом проведения определенных политических и экономических взглядов, так и сегодня в исламском мире может выйти на свет человек, который сумеет показать, что ислам как вера, и ислам как опора исламизма – абсолютно несовместимые вещи.
Только вся сложность заключается в том, что и реформаторские труды Мартина Лютера подвергли своеобразной политической реформации. Это говорит о том, что использование религии в прикладных целях во все времена было гораздо более выгодной затеей, чем использование религии в том виде, в котором она подводит человека к осознанию собственной ценности в этом мире, ценности самого мира и ценности каждого человека, живущего в нем.
Современный исламизм направлен на то, чтобы формировать такие общественные идеи, которые будут являться надежной поддержкой любых планов людей, стоящих у власти как светской, так и религиозной. Именно поэтому каждая фраза, призывающая современных мусульман бороться за свою идентичность, видеть в каждом представителе другой веры врага, является не более чем подтверждением слов о том, что история имеет свойство повторяться, и о том, что религия, смешиваясь с политикой, может заводить в тупик целые цивилизации. Современный исламский радикализм и средневековое инквизиционное христианство – звенья одной цепи.
Войны от имени Христа, но на самом деле ничего общего с христианским учением не имеющие, мир уже на себе ощутил. Сегодня наступило время переживать войны от имени Аллаха, ничего общего не имеющие с принципами мусульманской веры. Но, как известно, «все проходит, пройдет и это…» А ведь так хочется верить, что действительно пройдет… Только весь вопрос в том, как скоро, и сколько еще людей станут жертвами религиозно-политических вакханалий, скрывающихся под маской борьбы за «чистоту» веры.
«Справедливости в исламе ищут, не находя ее в светском государстве» Алексей Малашенко об исламистах радикальных и умеренных
Ислам играет все более заметную роль в современном мире. Причем ислам — это не только религия, но и протестная идеология, глобальная альтернатива существующему миропорядку. Однако в то время, как одни исламисты рассчитывают прийти к власти конституционными методами, другие рубят головы и устраивают теракты. С кем из исламистов можно вести диалог и что бывает, когда они приходят во власть, — об этом «Лента.ру» поговорила с экспертом Московского Центра Карнеги, востоковедом Алексеем Малашенко.
«Лента.ру»: Давайте для начала проясним один термин, которым нам придется часто пользоваться во время беседы. Что такое «исламизм»?
Малашенко: Ответ на этот вопрос имеет ключевое значение для понимания того, что происходит сейчас не только на Ближнем Востоке, но и вообще в отношениях мусульманского мира со всеми немусульманами. Исламизм — это одновременно и политическая, и идеологическая концепция, в основе которой лежит представление о том, как надо перестроить общество на основе ислама, как реализовать «исламскую альтернативу». Ближневосточные мусульманские страны провалились, строя национальные проекты на базе западных идей — египетский социализм, баасистский социализм и так далее. На мой взгляд, где-то в 1970-х все больше жителей Ближнего Востока (как интеллектуалов, так и людей улицы) стали приходить к мысли, что именно ислам — это ответ на все их вопросы. То есть они начали воспринимать ислам как глобальную альтернативу существующему миропорядку. И вот что важно: если, например, мы возьмем коммунистическую идею, то кто ее автор? Карл Маркс, обычный человек. А кто, с точки зрения исламистов, указал им путь, которым надо следовать? Сам Аллах через своего Пророка. Разве этот путь может быть неверным?
Принципиально важно еще и то, что ислам, в отличие от других религий, если так можно выразиться, очень сильно обмирщен. В нем есть предписания, регламентирующие не только духовную, но и светскую жизнь — политическая концепция, экономика, свод законов. Ислам — это не просто религия, это образ жизни. Квинтэссенция всего этого — та самая исламская альтернатива, за реализацию которой и борются исламисты. В отличие от христианства, в исламе нет «Богу — богово, Кесарю — кесарево». Наоборот, там есть такая формулировка «ислам — это религия и государство».
Часто используется такая формулировка «умеренные исламисты». Чем они отличаются от неумеренных?
Это принципиальный вопрос. Постоянно приходится слышать — «С исламистами не о чем говорить, все они головорезы! Посмотрите на ИГ, на «Аль-Каиду»». Но в реальности все намного сложнее. Несколько упрощая, можно объяснить разницу между исламистами на примере их отношения к построению исламского государства. Не ИГ, а государства, созданного на основе ислама. Одни исламисты говорят «Да, нам нужен халифат, и он обязательно будет построен, но не надо торопиться. Давайте подождем, пока общество дорастет до понимания того, что всем надо жить по шариату. Это долгий процесс, но, не прибегая к насилию, мы спасем массу жизней. Давайте бороться политическими методами». Это прагматики, умеренные исламисты. Их партии есть во многих парламентах. Вторая категория — это те, кто говорят: «Мы не можем долго ждать». Они устраивают демонстрации, бьют окна, поджигают машины. Они апеллируют к радикально настроенным массам. Можно ли с этими людьми иметь дело? Я думаю, да. Но есть и третья категория исламистов. Это те, кто требуют построения исламского государства немедленно и любой ценой. Ради этого они готовы резать головы, устраивать взрывы. Конечно, террористов, преступников надо уничтожать. Но искоренить этот феномен, существующий в рамках исламизма, очень сложно, если вообще возможно.
Почему? В чем проблема?
На место ликвидированных террористов приходят новые. Это фанатики. Многие эксперты, рассуждая на эту тему, делают акцент на финансовой стороне вопроса или пытаются все свести к проискам Запада, но почему-то отказываются признать, что исламисты искренне верят в свою концепцию, так же, как, например, это делали большевики. Конечно, с этой публикой очень трудно иметь дело, но не невозможно. Например, представитель «Братьев-мусульман» Мухаммед Мурси, бывший тогда президентом Египта, приезжал в Москву, постоянно ведутся переговоры с талибами, с ХАМАС. Грань, отделяющая тех, с кем можно вести диалог, от тех, с кем нельзя, очень размытая. К тому же есть прецеденты того, как экстремисты признавали свои ошибки. Не так давно в России вышла книга «Сын ХАМАС» о человеке, принимавшем участие в организации терактов, но потом раскаявшемся и даже сотрудничавшем с израильской разведкой (речь идет о мемуарах перешедшего в христианство Мосаба Хасана Юсефа, сына одного из основателей ХАМАС шейха Юсефа — прим. «Ленты.ру»).
ХАМАС и палестинцы, которых подозревают в сотрудничестве с израильтянами. 22 августа 2014
Можем ли мы представить ситуацию, когда Абу Бакр аль-Багдади, самопровозглашенный халиф ИГ, покается и признает, что был чересчур радикален?
На мой взгляд, этот человек перешел черту. Так же, как и, например, бен Ладен. С бен Ладеном договориться было невозможно, поэтому его и ликвидировали. Но даже в «Исламском государстве» есть не только экстремисты, но и те, кто хочет построить халифат, в смысле успешно функционирующее государство.
В чем разница между ними?
Чем мотивирована эта агрессия? Если мусульмане верят, что учение Пророка «всесильно потому, что оно верно», значит, ислам все равно рано или поздно повсеместно восторжествует. Зачем тогда рубить головы?
Они хотят увидеть эту победу прямо сейчас и поучаствовать в борьбе за нее. Эти люди считают, что стоят на пути джихада.
Как в исламском мире относятся к ИГ? Считают ли мусульмане, что созданный аль-Багдади халифат — это и есть подлинное воплощение исламских ценностей?
Смотря о ком мы говорим. Элиты, конечно, выступают против ИГ, поскольку видят в нем угрозу. Ведь радикалы обвиняют эти элиты в том, что они лицемерны, погрязли в коррупции, отошли от ислама, стали мунафиками. В Тунисе, Египте и Ливии это все закончилось арабской весной. Что касается обычных людей, то многие думают примерно так: «Вот у нас коррупция, несправедливость, а в халифате шариат. А то, что про ИГ гадости пишут, так это проклятый Запад клевещет!»
Ливийская женщина празднует свержение Муаммара Каддафи. 19 марта 2011
Фото: Goran Tomasevic / Reuters
Вы сказали «многие». А «многие» — это сколько?
В процентах? А Бог его знает. Но не будем забывать, что последние 200 лет ислам был идеологией протеста. Национально-освободительные движения — что в Алжире, что в Ливии — очень часто принимали форму джихада. Кстати, я когда-то работал в Алжире, и знаете, как там в то время назывались солдатские сигареты? «Моджахед».
Получается, что исламизм сродни, например, большевизму, который тоже был протестной идеологией.
На мой взгляд, если бы в 1917-м большевики не захватили власть в России, то коммунистические идеи не распространились бы так широко по Европе и за ее пределами. А после краха СССР и всякие левацкие движения постепенно сошли на нет. Может ли так получиться, что после разгрома ИГ популярность исламизма пойдет на убыль? Сегодня-то он ведь кажется привлекательным именно как глобальная альтернатива не только потомственным мусульманам, но и белой европейской молодежи.
Когда мы говорим вот об этой белой молодежи, надо учитывать, что тут много эмоционального, эпигонства, желания самореализоваться нестандартным образом. Но тут важнее другое. Можно ли построить государство на религиозной основе? Нельзя. Однако люди в эту утопию верят, и мы должны их веру уважать. Когда нам говорили, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме» — это была липа, но многие в это верили. Утопические идеи всегда привлекательны, поскольку предлагают понятные и простые рецепты. Так и с исламизмом: «давайте вернемся ко временам пророка Мухаммеда, возьмем оттуда самое лучшее, а потом перенесемся обратно в сегодняшний день — к компьютерам и прочим техническим достижениям».
Почему исламисты, придя к власти, удержать ее не могут?
Находиться в оппозиции проще, чем во власти. Знай себе именем Аллаха критикуй действующего правителя. Но когда ты сам правитель, надо заниматься не идеологией, не вопросами веры, а конкретными делами. Многие ли из исламистов умеют это делать? К тому же проведение реформ требует времени. И это не год, не два и не три. А пока эти реформы не дали результата, с двух флангов формируется оппозиция. Одни говорят: «Вот вы пришли к власти — и что? Где улучшения? Дороги по-прежнему плохие, бензин дорогой. А Запад теперь не помогает». С другого фланга слышится: «Вы недостаточно жесткие, вы недостаточно насаждаете шариат. Надо головы рубить!» То есть умеренные исламисты оказываются под огнем критики и со стороны радикалов, и со стороны светской оппозиции. Лучший способ дискредитировать исламистов — допустить их до власти. Но добровольно их никто не пустит. А если они пойдут к власти постепенно, через парламентские выборы, то в процессе будут раскалываться. Главное не пытаться исламистов запрещать, потому что это только способствует росту их популярности.
Молящиеся в стамбульской Голубой мечети
Фото: Yagiz Karahan / Reuters
А как тогда быть с турецкой Партией справедливости и развития? Это умеренные исламисты? Если да, то разве партия Эрдогана не может считаться успешной?
Хороший вопрос. Турковеды наши много об этом спорят. На мой взгляд, Эрдоган — типичный умеренный исламист. Но он исламист с европейскими претензиями. То есть ему и Турцию в Европу привести хочется, и ислама хочется. Причем такого ислама, чтобы он не мешал проводить реформы и служил его политическим целям. Долгое время Эрдоган был очень успешен. Но сегодня он на развилке: если Турцию в Европу не пустят (а многие европейцы не готовы к такому сближению), то куда податься? В ислам. Однако как умеренный исламист он уже не слишком интересен. Поэтому в Турции сейчас очень боятся — я это от многих людей слышал и в Анкаре, и в Стамбуле — что Эрдогана сменит, условно говоря, «турецкий Хомейни».
Существуют ли эффективные способы противодействия исламскому радикализму?
Во-первых, бороться надо именно с радикалами. С теми, кто по горам с автоматами бегает и людей убивает. Во-вторых, когда кто-то предлагает «исламскую альтернативу», в ответ тоже надо что-то предложить. Почему, например, у нас в Дагестане люди идут в шариатские суды? Потому что не доверяют официальным судам. Люди ищут справедливости в исламе, потому что не могут найти ее в светском государстве. Не хотите, чтобы исламисты набирали популярность — постройте нормальное государство. Если все государственные институты хорошо работают, то перестраивать ничего не надо, ислам остается религией, а не становится протестной идеологией.