Кто такие юнкера в царской россии
Кто такой юнкер
Юнкер – кто это простыми словами
Юнкер – термин, имеющий несколько значений: воинское звание; курсант армейского училища; крупный землевладелец.
Дворянское сословие
Слово «юнкер» имеет германское происхождение, и состоит из двух составляющих: «junc» – юный, молодой, и herro – господин. В Пруссии и некоторых других германских государствах юнкеры составляли социальный класс помещичьей аристократии. Первоначально этим термином обозначали помещиков-землевладельцев в землях, лежащих к востоку от р. Эльбы. Позже данное понятие распространилось на всех крупных землевладельцев Пруссии. Также титул «юнкер» имелся в Голландии, и был равнозначен низшему британскому аристократическому титулу «эсквайр».
Исторически в Пруссии класс юнкеров, помимо землевладения, занимался поставкой кадров для прусского госаппарата. После объединения в середине 19 в. германских государств в единую империю под эгидой Пруссии, юнкерство, традиционно заполучили в свои руки основные имперские должности.
К примеру, выходцем из поместного дворянства, и деятельным покровителем и проводником интересов юнкерства был «железный канцлер» фон Бисмарк. Лидирующие позиции в германском аппарате внутреннего правления и внешней политики юнкера занимали вплоть до конца 19 в., когда в империи сформировался классы крупной буржуазии и наёмного пролетариата.
Воинское звание
В российской армии юнкер являлся воинским чином, введённым ещё во времена реформ Петра Великого. Данный термин пришёл в русскую армию из Германии, где юнкерами изначально именовали помещиков. В позднем средневековье младшие дети мелкопоместных дворян, чтобы свести концы с концами, нанимались на службу в армию. Солдаты-простолюдины обращались к таким младшим офицерам juncherro – «молодой господин».
Первоначально в российской армии звание юнкер присваивали дворянам, решившим добровольно поступить на военную службу. По прошествие определённого срока службы и овладения определёнными навыками, юнкеру предоставлялось право сдачи экзамена на офицерский чин.
В случае успешно выдержанного экзамена, ему присваивался низший чин обер-офицера. Поэтому, иногда юнкеров полуофициально именовали в 18 и в первой половине 19 века подофицерами. Со второй половины 1960-х годов воинское звание «юнкер» в российской армии упразднялось. С этих пор юнкерами стали именовать лиц, проходящих обучение в военных училищах.
В российской армии, кроме собственно юнкера, существовали следующие юнкерские звания:
Штык-юнкер
Звание штык-юнкер введено в 1722г. указом Петра-I в артиллерийских и инженерных войсках, и соответствовало 13 классу в Табели рангов. Сам император числился артиллерийским офицером, поэтому каждый артиллерийский чин, согласно его указу, сдвигался на одну позицию вверх относительно соответствующих чинов в других родах войск. Поэтому, штык-юнкер от артиллерии соответствовал пехотному и кавалерийскому подпоручику.
Наименование с приставкой «штык» происходит не от немецкого Stich («укол»), как это можно было подумать, а от шведского Styck – «пушка». Пётр Великий лично повелел заимствовать это звание у шведской армии, поскольку именно шведы являлись «учителями нашими».
Здесь Пётр имел в виду европейское армейское искусство, которое русские войска постигали в боях со шведами. С середины 18 века звание «штык-юнкер» стали получать выпускники артиллерийских и инженерных училищ. Упразднено данное военное звание в 1796г.
Эстандарт-юнкер
Звание эстандарт-юнкера имелось в российской тяжёлой коннице до 1880-х годов. Изчально он введён для отличия унтер-офицеров благородного происхождения от унтер-офицеров из простолюдинов. Впрочем, подобное звание мог заслужить и подофицер не знатного происхождения, но лишь после длительной выслуги лет, составлявшей порой свыше 10 лет. Во второй половине 19 века чин эстандарт-юнкера получали курсанты кавалерийских училищ. В нём они пребывали и после выпуска из училища, вплоть до присвоения им офицерского чина.
Фанен-юнкер
Войсковой чин в лёгкой кавалерии российской армии конца 18 – середины 19 вв. Присваивался военнослужащим, выходцам из дворянского сословия, претендовавшим на получение обер-офицерского звания. Фанен-юнкер занимал среднее положение между унтер и обер-офицерами. Позже фанен-юнкерский чин стал присваиваться ученикам военных училищ и школ, и в армейской иерархии соответствовал званию подпрапорщика.
С конца 1700-х, и до 1859г. фанен-юнкер в драгунских полках был следующим званием после собственно юнкера.
Морской юнкер
Морское звание «юнкер» введено на российском императорском флоте в 1851г., и приравнивалось к чину кондуктора. Звания морского юнкера удостаивались лица, определившиеся на морскую службу, и имеющие полученное ранее высшее образование. В перспективе они могли претендовать на получение обер-офицерского чина. В свою очередь, гардемаринов за крупную дисциплинарную провинность часто разжаловали до юнкеров. Со второй половины 19 века морскими юнкерами именовались курсанты военно-морских школ. После окончания училища им присваивали звание «мичман».
Гражданский чин
Помимо армейских званий, термин «юнкер» использовался и на гражданской службе. В 1720г. был введён гражданский чин коллежский юнкер, относящийся к низшему, 14 классу Табели рангов. По статусу он приравнивался к коллежскому регистратору, городовому секретарю и подпрапорщику. Первоначально присваивался молодым чиновникам, принятым в конторы и коллегии в качестве стажёров и практикантов. Спустя три года коллегии юнкер допускался до сдачи экзаменов на получение следующего классного чина – кабинетный или сенатский регистратор.
Значение слова «юнкер»
1. Крупный землевладелец-дворянин в феодальной Пруссии. || Вообще крупный немецкий помещик. В Германии юнкера (помещики) и капиталисты вводят всеобщую трудовую повинность, и тогда она неизбежно становится военной каторгой для рабочих. Ленин, Грозящая катастрофа и как с ней бороться.
3. (мн. юнкера́). В русской армии до половины 60-х гг. 19 в. вольноопределяющийся унтер-офицер из дворян, который мог, прослужив определенный срок и выдержав экзамен, стать офицером. В сие время определился я юнкером в ** пехотный полк. Пушкин, История села Горюхина.
Источник (печатная версия): Словарь русского языка: В 4-х т. / РАН, Ин-т лингвистич. исследований; Под ред. А. П. Евгеньевой. — 4-е изд., стер. — М.: Рус. яз.; Полиграфресурсы, 1999; (электронная версия): Фундаментальная электронная библиотека
Ю’НКЕР, а, мн. ы-а́, ов-о́в, м. [нем. Junker]. 1. (мн. ы). В Пруссии — дворянин-землевладелец, помещик. 2. (мн. ы-а́). В царской России — воспитанник военного или юнкерского училища (воен. дореволюц.). Школа кавалерийских юнкеров и гвардейских подпрапорщиков. 3. (мн. ы-а́). Нижний чин (рядовой или унтер-офицер) из дворян (воен. истор.). Батальонный адъютант был молодой прапорщик из юнкеров. Л. Толстой.
Источник: «Толковый словарь русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова (1935-1940); (электронная версия): Фундаментальная электронная библиотека
ю́нкер
1. истор. в буржуазно-феодальной Пруссии — крупный землевладелец-дворянин; в широком смысле — крупный немецкий помещик вообще ◆ Но барон и баронесса ― люди поколения старого, притом прусские юнкеры и помещики. Достоевский, «Игрок», 1866 г.
2. истор. военн. в дореволюционной России — воспитанник военного училища, готовившего офицеров ◆ Когда юнкер только поступал в училище, его спрашивали, по цуку ли он будет жить или ему не хочется по цуку? Ю. К. Олеша, «Книга прощания», 1930–1959 г. (цитата из НКРЯ) ◆ Каждый юнкер старшего курса имел своего, так называемого «зверя», то есть юнкера-первокурсника, над которым он куражился и измывался, как хотел. В. С. Трубецкой, «Записки кирасира», 1936–1937 г. (цитата из НКРЯ)
3. истор. военн. в русских армии и флоте до половины 60-х гг. XIX в. — доброволец (рядовой или унтер-офицер) из дворян, который мог, прослужив определенный срок и выдержав экзамен, стать офицером ◆ Записался в какой-то армейский полк юнкером, потом перешел в статскую службу, потом опять в военную. М. А. Корф, «Записка о Пушкине», 1848 г. (цитата из НКРЯ) ◆ Одним словом, Наталья Павловна не имела сил устоять против желания Яшеньки, и он, немедленно по выходе из гимназии, поступил юнкером в гусарский полк. Салтыков-Щедрин, «Яшенька», 1857–1865 г. (цитата из НКРЯ) ◆ Грушницкий ― юнкер. Он только год в службе, носит, по особенному роду франтовства, толстую солдатскую шинель. Лермонтов, «Герой нашего времени», 1839–1841 г.
Делаем Карту слов лучше вместе
Привет! Меня зовут Лампобот, я компьютерная программа, которая помогает делать Карту слов. Я отлично умею считать, но пока плохо понимаю, как устроен ваш мир. Помоги мне разобраться!
Спасибо! Я обязательно научусь отличать широко распространённые слова от узкоспециальных.
Насколько понятно значение слова перевеситься (глагол), перевесился:
Юнкер
Содержание
Знаки различия
С 1802 года знаками различия юнкеров в кавалерии являются погоны с продольным широким галуном посередине (аналогично позднейшему погону подпрапорщика или погону старшины в Вооружённых Силах СССР). Остальные юнкера носят общую унтер-офицерскую форму и по правовому положению приравниваются к подпрапорщикам. С 1843 года знаки различия юнкера такие же, как и у подпрапорщика — погоны, обшитые узким золотым галуном по краю. С этого же времени юнкера, назначаемые для исполнения унтер-офицерских обязанностей, носят унтер-офицерские нашивки на погонах (юнкера из дворян — золотого галуна). Юнкера, фактически исполняющие обязанности офицеров, назывались портупей-юнкерами и носили офицерские портупеи и темляки на холодном оружии.
История слова
Слово имеет германские корни. Первоначально это слово обозначало «молодого барина». Слово происходит от устойчивого позднесредневекового именования в нем. Junger Herr — буквально «молодой господин». Многие обедневшие юнкера были вынуждены служить солдатами и наёмниками. Отсюда появилось значение — подофицер. В XIX веке юнкерами стали называть высшую аристократию Пруссии.
Юнкер Артиллерийского училища, 1822-1824.
Юнкер и Обер-Офицер Артиллерийского училища, 1820-1822.
Эстандарт-юнкер Екатеринославского и Трубач Казанского Кирасирского полков, 1797-1801.
Фанен-юнкер С.-Петербургского Драгунского полка, 1802-1803.
См. также
Примечания
Литература
Ссылки
Полезное
Смотреть что такое «Юнкер» в других словарях:
ЮНКЕР — (нем., от jung молодой). 1) в Германии: дворянин, не имеющий другого титула; 2) у нас: воспитанник военных училищ: пехотн., артиллерийск. и кавалерийских. Словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка. Чудинов А.Н., 1910. ЮНКЕР нем.… … Словарь иностранных слов русского языка
юнкер — вольноопределяющийся, дворянин, помещик Словарь русских синонимов. юнкер сущ., кол во синонимов: 5 • вольноопределяющийся (2) • … Словарь синонимов
ЮНКЕР — (нем. Junker) в российской армии звание унтер офицера из дворян; в 1802 59 в кавалерии, артиллерии и егерских полках (соответствовало званию подпрапорщика в пехоте), в 1859 69 во всех родах войск; в 1863 1917 звание воспитанника военного или… … Большой Энциклопедический словарь
ЮНКЕР — ЮНКЕР, юнкера, мн. юнкеры юнкера, юнкеров юнкеров, муж. (нем. Junker). 1. (мн. юнкеры). В Пруссии дворянин землевладелец, помещик. 2. (мн. юнкеры юнкера). В царской России воспитанник военного или юнкерского училища (воен. дорев.). Школа… … Толковый словарь Ушакова
ЮНКЕР 1 — ЮНКЕР 1, мн. а, ов и ы, ов, м. В дореволюционной России: воспитанник военного училища. Толковый словарь Ожегова. С.И. Ожегов, Н.Ю. Шведова. 1949 1992 … Толковый словарь Ожегова
ЮНКЕР 2, Ца — ЮНКЕР 2, а, мн. ы, ов, м. В феодальной и капиталистической Германии: крупный землевладелец дворянин. Толковый словарь Ожегова. С.И. Ожегов, Н.Ю. Шведова. 1949 1992 … Толковый словарь Ожегова
ЮНКЕР — муж., нем., воен. унтер офицер из дворян. Юнкерская служба, школа. Юнкерство, званье юнкера; | собир. юнкера. Толковый словарь Даля. В.И. Даль. 1863 1866 … Толковый словарь Даля
ЮНКЕР — Василий Васильевич (1840 1892), исследователь Африки, врач. Учился в Санкт Петербурге, Гёттин гене, Дерпте. В 1869 побывал в Исландии, в 1873 75 путешествовал по Западной Европе и Северной Африке. В 1876 78 и 1879 86 совершил два путешествия в… … Русская история
юнкер — ЮНКЕР, а, м. Шутл. Курсант военного училища. Дореволюционное сл. в том же зн … Словарь русского арго
юнкер — 1, а, мн. ч. ы, ов (помещик) … Русский орфографический словарь
юнкер — юнкер, мн. юнкера, род. юнкеров и юнкеры, юнкеров … Словарь трудностей произношения и ударения в современном русском языке
Юнкер, звание
Ю́нкер — воинское звание в русской армии до 1918 года, промежуточное по своему правовому статусу между званиями унтер-офицеров и обер-офицеров. Звание присваивалось военнослужащим, являвшимся кандидатами на присвоение первого обер-офицерского звания, позднее также — проходящим курс наук в военных учебных заведениях (военных и юнкерских училищах, школах) России. Помимо юнкеров в пехоте существовали аналогичные им по смыслу звания штык-юнкера в артиллерии и инженерных войсках, эстандарт-юнкера в тяжёлой кавалерии и фанен-юнкера — в лёгкой. При этом штык-юнкер по Табели о рангах относился к XIII классу, то есть был выше армейского прапорщика, но ниже подпоручика, после введения звания прапорщика в артиллерии — числился на один класс ниже и приравнивался к армейскому прапорщику. Юнкера гвардии приравнивались к армейским подпоручикам. С 1802 года знаками различия юнкеров в кавалерии являются погоны с продольным широким галуном посередине (аналогично позднейшему погону подпрапорщика или погону старшины в советской армии). Остальные юнкера носят общую унтер-офицерскую форму и по правовому положению приравниваются к подпрапорщикам. С 1843 года знаки различия юнкера такие же, как и у подпрапорщика — погоны, обшитые узким золотым галуном по краю. С этого же времени юнкера, назначаемые для исполнения унтер-офицерских обязанностей, носят унтер-офицерские нашивки на погонах (юнкера из дворян — золотого галуна). Юнкера, фактически исполняющие обязанности офицеров, назывались портупей-юнкерами и носили офицерские портупеи и темляки на холодном оружии.
История слова
Слово имеет германские корни. Первоначально это слово обозначало «молодого барина». Слово происходит от устойчивого позднесредневекового именования в нем. Junger Herr — буквально «молодой господин». Многие обедневшие юнкера были вынуждены служить солдатами и наемниками. Отсюда появилось значение — подофицер. В XIX веке юнкерами стали называть высшую аристократию Пруссии.
Юнкера СС
В период существования нацистского Третьего рейха в организации СС юнкерами назывались кандидаты на присвоение первичного офицерского звания СС. Первоначально они приравнивались по правовому положению к шарфюрерам СА, затем — к унтершарфюрерам СС. Из юнкеров СС в самом конце войны была сформирована 38-я гренадерская дивизия СС «Нибелунген».
Дедовщина по-юнкерски
Что такое сегодняшняя дедовщина знает, безусловно, каждый мужчина, а вот как «гоняли» век назад «молодых» за давностью лет позабыли.
Трубецкой писал в «Записках кирасира»:
Корнеты в столовой почти ничего не ели, а продолжали, как и в помещении эскадрона, «работу» над нами, строго следя за тем, чтобы «молодые» во время еды не нарушали хорошего тона, и поминутно делали нам замечания по всякому поводу. Дежурный офицер, во время завтрака прогуливавшийся между арками, сам не ел, а вел себя вообще как бы посторонним человеком, не обращая внимания на «цук», имевший место в столовой. Как я после узнал, это происходило лишь в те дни, когда по Школе дежурили офицеры эскадрона; казачьи же офицеры никакого беспорядка в зале не допускали.
Привыкнув наблюдать в корпусе кадетский аппетит, я был удивлен тем, что наши «корнеты» почти ничего не ели, занятые преподаванием нам хорошего тона. Причиной этому, как мне потом стало известно, оказалась юнкерская лавочка, которой заведовал старший курс и где продавались всевозможные вкусные вещи. Она-то с избытком и заменяла старшему курсу казенное довольствие. Лавочка эта помещалась в нижнем этаже, рядом с «гербовым залом», где по стенам висели щиты, раскрашенные каждый в свой полковой цвет по числу кавалерийских полков с
указанием истории каждого из них, их отличий и особенностей, что входило в состав так называемой на юнкерском языке «словесности», обязательной для изучения юнкерами младшего курса. «Словесность», или иначе «дислокация» на юнкерском языке, обязывала каждого «молодого» в возможно краткий срок, в его собственных интересах, изучить подробно не только всё, относящееся к семидесяти двум полкам регулярной кавалерии, но также имена всего начальства и в том числе всех юнкеров старшего курса, с добавлением того, в какой полк каждый из них намерен выйти. Это было довольно сложно, но внедрялось в наши головы с такой неуклонной настойчивостью, что я помню все это до сегодняшнего дня, то есть почти через полвека.
Для быстрейшего усвоения «молодежью» всей этой премудрости, старший курс постоянно экзаменовал нас в любой час дня и ночи и в любом месте: в спальне, коридоре, столовой, курилке, уборной и в манеже; везде «сугубец» должен был быть готов перечислить гусарские или уланские полки, объяснить подробности той или иной формы. Словом, пока по всей такой науке молодые не сдавали экзамена у своего «дядьки», им не было ни отдыха, ни покоя. Существовала, кроме того, еще и неофициальная «словесность», менее обязательная, но все же приличествующая
хорошо выправленному и «отчетливому сугубцу».
В смысле предела своей власти над младшим курсом, старший, вопреки всем фантазиям и рассказам, был строго ограничен определенными рамками, переходить которые не имел права, под страхом лишения «корнетского звания». За этим строго следил «корнетский комитет» (возглавляемый выборным председателем), куда входили все юнкера старшего курса. Председатель корнетского комитета являлся верховным блюстителем и знатоком традиций школы; компетенция его была неоспорима.
Согласно обычаю «корнеты» не имели права задевать личного самолюбия «молодого»._ Последний был обязан выполнить беспрекословно все то, что выполняли до него юнкера младшего курса из поколения в поколение. Hо имел право обжаловать в корнетский комитет то, в чем можно усмотреть «издевательство над его личностью», а не сугубым званием зверя. «Корнеты», например, не имели права с неуважением дотронуться хотя бы пальцем до юнкера младшего курса, уж не говоря об оскорблении. Это правило никогда не нарушалось ни при каких
обстоятельствах. Hемыслимы были и столкновения юнкеров младшего курса между собой с применением кулачной расправы и взаимных оскорблений; в подобных случаях обе стороны подлежали немедленному отчислению из училища независимо от обстоятельств, вызвавших столкновение. В своей среде старший курс строго придерживался старшинства, свято соблюдавшегося в военной среде старого времени. Старшинство это в школе, однако, базировалось не на уставе, а на обычном праве. Вахмистр, взводные и отделенные портупей-юнкера для старшего курса были начальниками лишь в строю, в обычном же общежитии со своими однокурсниками никакими привилегиями не пользовались; зато засевшие на младшем курсе «майоры» почитались выше «корнетов», а еще выше были «полковники», находившиеся в школе по четыре года и, редкие «генералы», просидевшие по пяти.
Последним младший курс должен был при встрече становиться во фронт. Все эти «чины», однако, приобретались в большинстве своем не за малоуспешность в науках или строю, каковые юнкера считались «калеками», а, так сказать, по линии традиций.
Служба кавалериста, а тем более юнкера, обязанного стать через два года начальником и учителем молодых солдат, требовала большой физической выносливости, характера и упорного труда, на что далеко не все, поступавшие в училище, были способны. По этим-то причинам от 20, а иногда и до 40 % молодых людей, поступивших на младший курс из кадетских корпусов, не выдерживало, уже не говоря о молодых людях «с вокзала», как именовались в школе окончившие штатские учебные заведения.
Дрессировка, которой мы подвергались в помещении школы днем и ночью, была жестокая и отличалась большим разнообразием. В нее входили и классические приседания, выполнявшиеся во всех углах и при всех случаях для развития «шлюза» и «шенкелей», и бесчисленные повороты направо, налево и кругом, чтобы довести нашу «отчетливость» до совершенства, и многое другое. Курительная комната, спальни, коридоры и все прочие помещения были постоянной ареной этих занятий. Дежурные офицеры, посуточно находившиеся в помещении эскадрона, делали вид, что ничего не замечают, так как понимали и ценили эту систему, сочувствовали ей и
сами ею в свое время были воспитаны. Hадо при этом отдать полную справедливость старшему курсу в том, что он для дрессировки молодежи не жалел ни своего времени, ни сил, ни отдыха. С утра и до вечера можно было наблюдать повсюду картину того, как «корнеты», расставив каблуки и запустив руки в карманы рейтуз, трудились над молодежью во славу школы. Такой труженик обыкновенно начинал с того, что, разведя каблуки, коротко звякал шпорами и командовал:
— Молодежь. В такт моим шпорам до приказания.
Hемедленно комната наполнялась вокруг него четко вращающимися автоматами. В спальнях некоторые переутомившиеся корнеты давали себе отдых, молодых впрочем, не касавшийся. Отдыхающий «офицер» лежал на койке, а рядом с ним два или три «сугубца», в интересах развития «шенкелей», методично приседали держа руки
фертом в бока. Только после девяти часов вечера, перед тем как ложиться спать, в эскадроне прекращался всякий «цук», и юнкера младшего курса могли отдыхать, лежа на кроватях, читать и делать все, что им угодно, никем и ничем не тревожимые. Перед сном, в 10 часов вечера, юнкера младшего курса были обязаны складывать на низкой тумбочке, стоящей у ног каждой кровати, свою одежду и белье в правильные квадраты, причем нижним и самым большим был китель, затем, все уменьшаясь в размерах, рейтузы, кальсоны и носки. Поначалу, пока юнкера
младшего курса не набивали себе руку в этом деле, «квадраты» были недостаточно правильными и тогда случалось, что дежурный по эскадрону портупей-юнкер будил виновника и заставлял его при себе заново складывать квадраты, в наказание давая ему один или два наряда.
. Беспрерывная строевая тренировка и гимнастика всякого рода, в особенности же та «работа», которую нас заставлял проделывать старший курс, быстро превращала мальчиков-кадет в лихую и подтянутую стайку строевой молодежи. Последние остатки кадетской угловатости сходили с нас не по дням, а по часам в опытных руках начальства, которое все чаще стало благодарить то одного, то другого из нас за «отчетливость» и службу.
Через два месяца жесточайшей дрессировки, какую были способны выдержать только крепкие физически и морально, для младшего курса, наконец, наступил торжественный день присяги.
уже не случайными молодыми людьми, а их младшими товарищами, членами одной и той же кавалерийской семьи, в которой по девизу школы, выгравированному на ее кольце, представляющем подковный гвоздь с Андреевской звездой: «И были вечными друзьями-солдат, корнет и генерал». Цук хотя и продолжался, но утерял уже свой острый характер испытания и экзамена. Последний мы, по мнению начальства, выдержали с успехом.»
Хотя..у камер-пажей всё было куда мрачнее. Старшекурсники носили официальное наименование камер-пажей и фактически являлись унтер-офицерами
Муд@к этот Лермонтов.
Спуск на воду крейсера «Алмаз». 2 июня 1903 года
Муром: раньше и сейчас (Часть 9)
Всем привет! В данной статье я продолжаю сравнивать места со старых фотографий Мурома с этими же местами в 2021 году. Материал может быть интересен не только жителям города, но и обычным читателям, не бойтесь смотреть дальше 🙂
Местные краеведы считают, что первый собор был построен ещё в начале XIII века. В XVI веке в храме несколько раз молился первый русский царь, Иван Грозный. По случаю взятия Казани в 1552 году он выделил средства на возведение четырёх каменных храмов в Муроме. Храм был поставлен на высокий подклет, служивший арсеналом, где хранили вооружение.
После революции собор был разграблен и осквернён. В 1924 году собор был закрыт, а десять лет спустя его передали военному ведомству. В 1939 году начали разбирать стены 400-летнего храма. Колокольня простояла на несколько лет дольше, так как использовалась как пожарная каланча. В настоящее время на месте соборного комплекса — городской парк имени Ленина («Окский»).
В 2018 году администрацией Мурома принято решение о выделении земельного участка для восстановления собора.
Вид с колокольни Богородицкого собора во время его разрушения, 1940
2-3. Здание железнодорожного вокзала на станции Муром-2
Вокзал построен в 1880 году.
4. Здание за Администрацией города (площадь 1100-летия Мурома, 7)
Вероятно. фотография сделана во время съемок фильма «Невеста» 1956 года, площадь и торговые ряды там можно увидеть с 17 по 23 минуту и несколько раз далее по ходу фильма.
5. Дом Зворыкиных. Краеведческий музей
6. Хлебопекарня Муромского Ц.Р.К. (площадь 1100-летия Мурома, 4)
Затем там была пекарня, как видим, а позже, как говорят, цех молокозавода.
7. Село Карачарово. Церковь Ильи Пророка
По преданию, построена на бывшем заразном кладбище. Одноглавая деревянная клетская церковь с трапезной, окружённая с трёх сторон папертью, образец деревянного зодчества XVII в. Стояла в полутора км от села, в поле, принадлежавшем карачаровским крестьянам. Сгорела в 1930-е.
8. Улица Жданова (перекресток Московской и Лаврентьева)
9. Улица Московская, д. 45. Гастроном № 11 (Пятёрочка)
10. Здание Муромского театра (Дворец культуры имени 1100-летия города Мурома)
Монументальное здание Дворца культуры им. 1100-летия города Мурома строилось с 1956 по 1962 год. В период его строительства в муромских газетах оно называлось «драмтеатром». Здание построено на старом фундаменте стоявшего на этом месте и сгоревшего в ночь на 13 августа 1944 года муромского театра. В свою очередь, под этот театр путем достройки сцены и других необходимых театру помещений было приспособлено здание кинотеатра «Художественный».
11. Муромский ликёро-водочный завод
Завод выпустил первую продукцию 25 мая 1901 г. Сейчас помещения используются под различные склады и производства.
12. Сквер на ул. Первомайская, Обелиск участникам революционных событий 1905 года
Сейчас ведется реконструкция сквера.
13. Космодемьянская церковь
Старейшее сохранившееся в городе здание. Космодемьянская церковь построена по повелению царя Ивана Грозного. Строительство проходило в 1555—1565 годы.
15. Церковь Крестовоздвижения
Построена в 1795-1800 годах, взорвана в 1930. В 1998 году, в день Петра и Февронии, на месте взорванного храма был установлен поклонный крест, а в 2009 году началось строительство нового храма
16. ул. Комсомольская, 13
Благодарю за внимание! Буду рад подписке и плюсику 🙂
Другие статьи из этого цикла:
Лев Николаевич Толстой со своим конём в Ясной Поляне
Русские солдаты времён Первой Мировой войны
Краматорск, 50-е годы
Гибель авианосца
В ноябре 1941 года немецкая подлодка уничтожила один из флагманов британского флота
13 ноября 1941 года, окрестности Гибралтара.
Британский авианосец «Арк Ройял» медленно идет ко дну после успешной торпедной атаки немецкой подлодки U-81. Прослуживший менее трех лет авианосец затонул на следующий день. Другие британские корабли смогли эвакуировать с него практически весь экипаж — жертвой кораблекрушения стал всего один человек из почти 1,5 тыс. членов команды.
Русский север и ледоколы
Всех приветствую! Представляю вашему вниманию фотографии русских ледоколов в антураже северной природы, приятного просмотра!
1. Первый караван. Ледокол «Сибирь»
2. Гидрографическая экспедиция Северного Ледовитого океана Бориса Вилькицкого. Водолазные работы на судне «Вайгач»
Дата съемки: 1913 год
3. Аврал на ледоколе «Красин» в Восточно-Сибирском море
Дата съемки: 23 октября 1936
4. Ледокол «Садко» в Архангельском порту. Ездовые собаки на борту «Садко»
Дата съемки: 31 июля 1935
6. Линейный ледокол «Иосиф Сталин» и лежбища тюленей. Съемка с самолета
7. Рейс атомного ледокола «Ленин». Встреча с летчиками на льдине
Дата съемки: 1959 год
8. Атомный теплоход «Ленин». Дозиметристы
Дата съемки: 1963 год
9. Ледокол «Ленинград»
Дата съемки: май 1966
10-11. Ледокол «Ленинград» выводит дизель-электроход «Пенжина»
Дата съемки: май 1966
12. Атомный ледокол «Сибирь» на Северном полюсе
Дата съемки: 1978 год
14. Ледокол «Красин» в порту Колсбей
Дата съемки: 1975 год
15. Совещание группы спасения научно-исследовательского судна «Михаил Сомов» на борту ледокола «Владивосток» перед вылетом на проводку «Михаила Сомова» во льдах
Дата съемки: 15 октября 1985
16. Руководитель экспедиции на Северный полюс на атомном ледоколе «Сибирь» Артур Чилингаров принимает рапорт
Дата съемки: 1987 год
17. Атомоход «Россия» во льдах Карского моря
Дата съемки: январь 1986
Ирак 1972
Столкновение подлодки и автомобиля
19 августа 1961 года в шведском городе Люсечиль автомобиль марки Volvo PV544 врезался в носовую часть стоявшей у причала подводной лодки Bävern («Бобёр») класса «Хайен III».
Volvo был припаркован у здания телефонной станции на улице Фискарегатан. По неизвестной причине машина, в которой никого не было, начала двигаться под уклон в сторону моря, и в результате протаранила подлодку.
Передняя часть автомобиля в результате аварии была смята, у подводной лодки оказался помят релинг(ограждение). Никто из людей не пострадал. Подводная лодка продолжила свою службу до 1980 года.
Иронично, что именно Volvo серии PV стали первыми в мире машинами, которые с завода оснащались трёхточечными ремнями.
Пристегивайте ремни безопасности, и тогда даже столкновение с подводной лодкой не будет фатальным 🙂
Паж со знаменем перед зданием корпуса
Офицеры и пажи со знаменем корпуса у аналоя перед торжественным молебном по случаю 100-летнего юбилея корпуса
Если быт и нравы Пажеского корпуса сильно меня разочаровали, то учебная часть оставила по себе самые лучшие воспоминания. Система уроков была заменена в специальных классах лекциями и групповыми репетициями, на которых сдавались целые отделы курсов. Для преподавания были привлечены лучшие силы Петербурга, и подготовка, полученная в корпусе, оказалась по военным предметам вполне достаточной для поступления впоследствии в Академию генерального штаба.
Главным предметом была тактика, на младшем курсе — элементарная, читавшаяся красивым полковником генерального штаба Дедюлиным, будущим дворцовым комендантом, а на старшем — прикладная, освещавшаяся историческими примерами и решением несложных тактических задач, которые разбирал тут же в классе талантливый полковник Епанчин, профессор академии и впоследствии директор Пажеского корпуса.
Затем шла артиллерия, фортификация, которую преподавал инженерный генерал композитор Цезарь Кюи, топография, специалистом которой был и в корпусе и в академии генерал Данилов, по прозвищу Тотошка, а на старшем курсе — и военная история, в таком, впрочем, скромном масштабе, что читавший ее грубоватый полковник Хабалов говорил на вступительной лекции: «Мои требования к господам камер-пажам не велики: лишь бы мне при их ответах было ясно — Макдональд ли был на Требии или Требия на Макдональде».
Но больше всего мы любили лекции по самому скучному предмету — администрации, читавшейся полковником Поливановым, будущим военным министром.
Со склоненной от раны в шею головой, невозмутимым тихим голосом, без комментариев, он нам, будущим командирам, доказывал нелепость организации нашей собственной армии, начиная с необъяснимого разнобоя в составе стрелковых частей и кончая нищенской казенной системой обмундировки и питания солдат. Он имел право издеваться, когда говорил о том, что солдат получает полторы рубашки в год, три с половиною копейки на приварок, тридцать пять копеек в месяц жалованья и при этом нет выдачи даже мыла для его нужд.
Из общих предметов на младшем курсе камнем преткновения для большинства пажей, но не для бывших кадет,— были механика и химия.
Зато пажи оказывались головой выше решительно всех юнкеров по знанию иностранных языков. В специальных классах преподавался курс истории французской и немецкой литературы, а многие пажи писали сочинения с той же почти легкостью, что и на русском языке. Это не помешало одному из камер-пажей времен Александра III, как рассказывали, протитуловать императрицу на французском языке вместо «Madame» — «Siréne» (сирена), произведя женский род по своему собственному усмотрению от слова «Sire», с которым обращались к монархам.
Строевой подготовкой занимались специальные строевые офицеры. На первом году обучения нас готовили в пехоту, и потому кроме знания назубок уставов, в особенности дисциплинарного, который знали наизусть, большое внимание обращалось на детальное изучение трехлинейной винтовки образца 1891 года, представлявшей тогда драгоценную новинку в армии.
Думаю, что и сейчас я сумею разобрать и собрать ее с завязанными глазами. Ружейные приемы, а в особенности прикладка, выполнялись в совершенстве, чем специально занимался с нами наш взводный, старший камер-паж Геруа, будущий профессор в Академии генерального штаба.
В старшем классе строевая подготовка разделялась по родам оружия: пехота производила в белом зале или во дворе ротные учения в сомкнутом строе; кавалеристы в манеже, под руководством инструктора — офицера кавалерийской школы, проходили полный курс езды, рубки и вольтижировки, а артиллеристы были заняты службой при орудии и верховой ездой.
В лагерь нас выводили раньше других войск, с тем чтобы в течение трех недель в мае проделать в младшем классе небольшую полуинструментальную съемку с кипрегелем, а на старшем — одну-две глазомерных съемки и решить на местности две-три тактические задачи. После этого вся рота, кроме кавалеристов и артиллеристов старшего класса, прикомандировывалась к офицерской стрелковой школе.
Школа эта была известна тем, что в нее ежегодно командировался ровно сто один пехотный капитан со всех военных округов.
В лагере они поочередно исполняли роли начальников отрядов, в которые нас, пажей, назначали как отборную охотничью команду.
Мы присутствовали также на разборе маневра, производившемся обычно полковником генерального штаба Ворониным.
Крошечного роста, в пенсне, резким голосом высмеивал он при нас, мальчишках, этих поседевших на строевой службе капитанов, не умевших даже справиться со своим глубоким горем от его беспощадной критики. Эти занесенные из глухой провинции в чуждую им гвардейскую обстановку люди казались нам жалкими, а полковника мы дружно ненавидели.
20 октября 1894 года, то есть через несколько дней после принесения мною военной присяги, произошло событие, потрясшее наш пажеский быт: в полном расцвете сил умер в Крыму Александр III. В корпусе в ту же ночь состоялась торжественная панихида, и даже новоиспеченные камер-пажи, высочайший приказ о производстве которых пришел из Крыма как раз в этот день, держали себя прилично; они показались мне великолепными в своих расшитых золотом мундирах, при шпагах вместо тесаков и шпорах с серебряным звоном. Погоны и каски затянулись на целый месяц черным крепом.
На нас в срочном порядке пригоняли придворную форму, состоявшую из мундиров с грудью, сплошь расшитой золотым галуном, и белых штанов навыпуск. На каски вставлялись тяжелые белые султаны из конского волоса.
Камер-пажи были еще наряднее — в белых лосинах, лакированных высоких ботфортах и со шпагами на старинных золотых портупеях.
Все готовились заранее к торжественным похоронам.
Через несколько дней, с флером через плечо и большой свечой в руках, я шел у правого переднего колеса катафалка.
Я впервые увидел царя Николая II, великих князей, свиту и величественное зрелище гвардейских полков, стоявших шпалерами от Николаевского вокзала вдоль Невского до Петропавловской крепости.
За шпалерами войск на тротуарах стояла молчаливая толпа. Шествие подвигалось в торжественном и мрачном молчании.
И вдруг за полицейским мостом в суженной части Невского из толпы послышался выкрик: «Кукареку!»
Я, вздрогнув, встретился взглядом с шагавшим рядом со мной статным юнкером Павловского училища, и оба мы сделали вид, что ничего особенного не произошло.
В крепости нас поставили на дежурство при гробе. Сменялись каждые два часа в течение недели, показавшейся нам вечностью. Утомительная монотонность стояния на посту усугублялась заунывным гимном «Коль славен», который играли крепостные часы.
Мне рассказывали, что эта музыка доводила до сумасшествия заключенных в крепости, служившей одновременно местом упокоения царей и темницей для их врагов.
Это была для меня первая тяжелая придворная служба.
А через год мои учебные успехи при переходе в старший класс автоматически открыли мне блестящую дорогу к тому верховному существу, которым представлялся в то время для нас всех русский царь.
Торжественный день первого представления монарху в Александровском дворце Царского Села, по случаю производства в камер-пажи, был омрачен для нас всех: начальство до самого входа в большой зал скрыло от нас почему-то наши придворные назначения, хотя мы твердо знали, что по праву при государе будет состоять фельдфебель Мандрыка, а при молодой императрице — я и Потоцкий как первые ученики в классе.
Но когда, построенные по ранжиру, мы вытянулись перед директором корпуса, из строя вызвали графа Апраксина, стоявшего по успехам где-то в середине выпуска и даже с трудом изъяснявшегося на французском языке. Ему предложили стать рядом со мной, и я успел лишь увидеть, как покраснел до слез мой сосед по строю — Сережа Потоцкий, сын скромного артиллерийского генерала, нашего корпусного профессора.
Куда ему было до Апраксина, находившегося в родстве со всесильным тогда министром Иваном Николаевичем Дурново, да и к тому же — графа.
Оставалось лишь скрыть свое негодование, так как через несколько минут стук палки церемониймейстера известил о входе царя.
После общего представления он подошел к Мандрыке, и я мог за эти минуты побороть в себе какой-то особый трепет, который овладевал мною, как и всеми пажами, при всякой встрече с царем.
И этот трепет, объяснимый сознанием величия звания русского царя, совершенно не соответствовал впечатлению, производимому этим невзрачным полковником небольшого роста, то подымавшим на нас свои, унаследованные от матери, красивые глаза, то теребившим аксельбант и искавшим слов, подобно ученику, не знающему, как ответить на поставленный вопрос.
Со мной он сразу блеснул своим самым сильным качеством — памятью, вспомнив, что его отец сделал для меня исключение, разрешив окончить Киевский корпус взамен общих классов Пажеского корпуса.
После приема адъютант корпуса, распомаженный и нарядный капитан Дегай, провел нас с Апраксиным в гостиную к императрице Александре Федоровне, при которой с этой минуты должна была протекать вся моя дворцовая служба.
Посреди большой комнаты, утопавшей в цветах и наполненной запахом придворных духов, стояла в светло-сером платье из крепдешина высокая, стройная белокурая красавица. Я должен был подойти к ней первым и поцеловать протянутую руку; но то ли она сама вовремя не подняла руку, то ли я от смущения недостаточно нагнулся, но в результате поцелуй остался в воздухе, и я заметил, как лицо ее покрылось некрасивыми, красными пятнами, что еще более меня смутило. Я с большим трудом разобрал еле слышную фразу по-французски о том, что она очень счастлива с нами познакомиться.
«Моя царица» — вот чем была для меня в течение нескольких месяцев эта женщина. Не проходило недели, чтобы нас не высылали в полной форме в Царское Село, где нас встречала придворная карета с кучером и лакеем в золоченых треуголках, запряженная парой великолепных энглизированных рысаков. Во дворце скороход в шляпе с плюмажем из страусовых перьев провожал нас до зала, в котором собирались петербургские дамы высшего света для представления императрице своих взрослых дочерей.
Через несколько минут личный камергер императрицы, седеющий надушенный красавец, граф Гендриков, шел с нами в знакомую уже нам гостиную; мы, как и в первый раз, целовали руку и вместе с Гендриковым сопровождали «ее величество» в зал, где обходили гостей императрицы. В этом состояла вся служба. Такой же примерно характер она носила и на дворцовых церемониях, так называемых «высочайших выходах», по случаю Нового года, крещенского водосвятия, пасхальной заутрени, на большом балу в Зимнем дворце и т. п. При всех подобных случаях царская семья, вплоть до принца Ольденбургского, собиралась заранее в Малахитовом зале Зимнего дворца, откуда выходила парами — кавалер с дамой, в порядке старшинства, то есть прав на престолонаследие; это приводило к тому, что двоюродный брат царя Борис Владимирович в мундире простого юнкера шел выше фельдмаршала русской армии старика Михаила Николаевича, брата Александра II. Этот великан с седеющей бородой и красно-сизым носом был младшим братом Александра II и знал из рода в род весь военный и служивый петербургский мир. В последние годы жизни он сиживал у окна нижнего этажа своего дворца на Набережной и очень бывал доволен, когда прогуливающиеся его замечали и отдавали честь.
Замыкал колонну «высочайших особ» принц Людовик-Наполеон, племянник Наполеона III, командир улан, шедший в одиночестве, со светло-голубой лентой Андрея Первозванного через плечо. Орден этот в России имели двадцать — тридцать высших государственных сановников, но лица царской фамилии обоего пола получали его при рождении.
За первой парой — царем и царицей — шли их камер-пажи, дежурные генералы и флигель-адъютанты, а за остальными парами — личные камер-пажи; к каждой великой княгине или княжне был прикреплен свой камер-паж на весь год по старшинству переходных баллов за учение.
Колонна медленно двигалась через все залы Зимнего дворца, отвечая на поклоны съехавшихся на высочайший выход во дворец сановников и офицеров гвардии. Дамы, допускавшиеся во дворец, были в придворных платьях в виде стилизованных русских сарафанов и в кокошниках.
Никаких темных предчувствий ни у кого в эту зиму 1895/96 года не было: все мы с трепетом ждали лучшего от нового молодого царя и радовались каждому его жесту, усматривая в этом если не начало новой эры, то во всяком случае разрушение гатчинского быта, созданного Александром III.
Царь перенес резиденцию в солнечное, веселое Царское Село, царь открыл заржавленные двери Зимнего дворца, юная чета без всякого надзора, попросту, на санках, разъезжает по столице. И даже слова о «несбыточных мечтаниях», произнесенные царем при приеме тверского дворянства, были приняты как временное недоразумение.
Только моя «фрондирующая» тетушка, жена опального сановника Николая Павловича, удивляла меня своим скептицизмом. «Ах,— говаривала она,— я ведь его знала,— ну полковничек, и больше ничего. А что до твоей «царицы», так это гордячка, никого знать не хочет: куда ей до Марии Федоровны (вдовствующей императрицы)!» Но эти слова отражали лишь то глухое соперничество между матерью Николая II и его женой, которое, разрастаясь, сделало из него простую игрушку в руках этих двух женщин.
Нашей военной молодежи не было дела до придворных интриг, и мы попросту были на седьмом небе, когда однажды, заканчивая «вольт» в корпусном манеже, услышали команду штаб-ротмистра Химца: «Смена — стой! Смирно!» и голос самого царя из ложи манежа: «Здравствуйте, господа!» Я, как обычно, лихо заломив бескозырку набекрень, ехал на красивом гнедом коне Игривом — во главе смены, и мне казалось, что глаза царицы устремлены только на ее камер-пажа.
А через несколько дней, опять-таки как необычайное новшество, нашей роте, вместе с другими училищами, была поручена охрана самого Зимнего дворца, и прохожие с удивлением увидели юнкеров, заменивших гвардейских солдат на Дворцовой набережной.
Поздно ночью, стоя парным часовым на внутреннем посту у подъезда «ея величества», я был взволнован появлением царской четы, обходившей караулы по возвращении из театра.
Все эти маленькие события казались нам, придворной молодежи, жившей интересами двора и гвардии, исполненными особого смысла и значения. Никто не предполагал, что преклонение перед царской четой у многих из нас рассеется когда-нибудь в прах.
В конце зимы весь русский служебный мир готовился к коронации: кто шил новые мундиры и платья для жен, кто ожидал чинов и орденов, кто готовил рескрипты с «монаршими милостями».
Среди войсковых частей основную роль в торжествах должен был играть мой будущий кавалергардский полк, некогда специально созданный Петром I для коронования своей жены Екатерины.
Наша рота после выпускных экзаменов была срочно перевезена в Москву и размещена под сводами нижнего этажа здания судебных учреждений, в Кремле. Для всех, кроме нас, личных камер-пажей, начались репетиции царского въезда в Москву, при котором камер-пажи должны были сопровождать парадные кареты верхом на серых конях, взятых у полковых трубачей.
Весна выдалась теплая, солнечная. Древняя российская столица почистилась, и даже заснувший, как казалось, навеки Московский Кремль с каждым днем оживлялся. В снятых министерством двора дворянских и купеческих домах размещались иностранные посольства и съезжавшиеся со всего мира иностранные принцы и принцессы. Со всей России были вызваны генерал-губернаторы, в том числе и мой отец, высшие военные начальники, все, носившие придворные звания, церковные иерархи, городские головы главнейших городов, предводители дворянства и специально подобранные волостные старшины.
Оживление в городе росло с каждым днем.
На площади, под конвоем кавалергардских взводов в касках и кирасах, выезжали на разукрашенных конях герольды в средневековых мантиях из золотой парчи и читали царский манифест о короновании.
В день торжественного въезда в Москву нас с Мандрыкой отправили с утра в Петровский дворец, где ночевала царская семья с ближайшим окружением. Процессия, длиной в одну-две версты, уже выстраивалась вдоль Петербургского шоссе. Шествие открывал кавалергардский эскадрон, за которым ехал верхом на белом коне царь в мундире преображенцев, первого и старейшего полка русской гвардии. Потом следовали золоченые кареты двух императриц, а за ними — великих княгинь и иностранных принцесс. Старинные кареты были прикреплены ремнями к задним дугообразным рессорам, около которых с каждой стороны сидели маленькие пажи из младших классов, чтоб карета не очень качалась. К этому их долго готовили.
На императрице было длинное платье из серебристой тафты, с треном из серебряной парчи длиной в добрых три метра. Трены, являвшиеся неотъемлемой частью придворных платьев, различались своими размерами: самые длинные — у императрицы, а самые короткие — у незамужних великих княжон.
Для этого-то мы, камер-пажи, и предназначались, так как если бы трен не несли, царица не могла бы свободно двигаться, до того он бы тяжел.
Усадив царицу в карету и разложив трен, мы оказались свободными, но должны были поспеть в Кремль для встречи там процессии. Предоставленное нам для этой цели извозчичье ландо сломалось на последнем ухабе Ходынского поля, и нам пришлось в ботфортах и золоченых мундирах пробираться сквозь толпу, уже хлынувшую от Петербургского шоссе к Пресне. Среди пешеходов двигались бесчисленные и переполненные до отказа одноконные и парные извозчики. Нагнав одного из них, мы, сославшись на нашу должность, попросили седоков уступить нам коляску. Вскоре мы подъехали к Кремлю со стороны манежа. Пропуск у каждого из нас был на плече в виде светло-голубого банта с позолоченной короной, выданной на все время коронации тем лицам, которые могли иметь доступ в Успенский собор в самый день коронования.
За два дня до этого торжества мы должны были проделать полную «репетицию». Мандрыка изображал государя, я — императрицу. На плечи наши были надеты мантии из толстого холста, длиною в несколько метров; их несли высшие государственные сановники; мы давали им указания, как следует нести трен.
Мы прошли к дворцу, спустились к Успенскому собору, поднялись на высокий, обитый красным сукном помост посреди собора, сели на троны, прошли на Красное крыльцо, где царь должен был склониться перед народом, и закончили репетицию в трапезной Грановитой палаты.
Вечером, как всегда после обычных приемов, я объяснял императрице по-французски все тонкости предстоящей ей «церемонии».
В день самого коронования, 26 мая, яркое солнце заливало златоверхий Кремль. Все его площадки и проходы были заняты помостами с перилами, обитыми красным сукном, так что для войск и зрителей оставалось довольно узкое пространство. Вдоль помостов на расстоянии двух-трех шагов друг от друга стояли в полной парадной форме солдаты гвардейской кавалерии с палашами и саблями наголо, за перилами помоста расположились почетные пехотные караулы. В десять часов утра мы вышли за царем и царицей из Большого дворца и в полной тишине вошли в Успенский собор.
Вся середина собора была занята огромным помостом, в глубине которого были поставлены три трона: средний — для царя, правый — для вдовствующей, а левый — для молодой царицы; от них до солеи спускалась широкая, обитая красным сукном отлогая лестница. Трибуны были заполнены членами царской семьи, иностранными делегациями и послами, свитой, членами государственного совета, сенаторами. Проводив царицу до трона и разложив трен, я спустился по задней лестнице с помоста и, чтоб лучше все разглядеть, пробрался на клирос и укрылся за придворными певчими. Служили обедню все три русских митрополита — московский, петербургский и киевский. Когда наступил момент причащения, царь сошел с трона и вошел через царские врата, через которые обычно могло проходить только духовенство, прямо к престолу, а после обедни возложил сам на себя императорскую корону, лежавшую на престоле. В это время императрица сошла с трона, стала на колени, и царь возложил на нее корону из бриллиантов. При выходе из собора царя и царицу ожидал большой балдахин, который несли старейшие генералы свиты в белых барашковых шапках. Царские мантии несли высшие гражданские сановники, и мы, идя вслед за ними, могли спокойно осматриваться по сторонам. Шествие сзади и спереди замыкали великолепные взводы кавалергардов в дворцовой парадной форме — белых мундирах-колетах и в красных суконных кирасах-супервестах с большой андреевской звездой на груди и на спине. За ними двигалось бесчисленное духовенство. В воздухе стоял гул московских «сорока сороков», смешавшийся со звуками военных оркестров, игравших гимн. Все смолкло, когда после поклонения могилам московских царей в Архангельском соборе мы поднялись за царской четой на Красное Крыльцо Потешного дворца. Отсюда по традиции московских царей Николай II должен был отвесить земной поклон народу; я знал это наперед, усматривал в этом известный символ, но народа-то как раз и не было, так как небольшое пространство перед крыльцом было, сплошь забито военными, чиновниками и дамами в шляпах.
После краткого перерыва состоялся парадный обед в Грановитой палате, где царю и царице блюда подавали высокие придворные чины — им передавали тарелки мы, камер-пажи, получавшие их, в свою очередь, от убеленных сединами камер-лакеев.
Все последующие дни в Большом дворце шли обеды, сопровождаемые так называемыми серклями, то есть обходом и личным разговором с приглашенными. Один день — дворянству, другой — военным и т. д.
На большом придворном балу мне вновь пришлось проявить искусство в несении пресловутого трена.
На парадном спектакле в Большом театре выступали лучшие русские артисты того времени, а на концерте в германском посольстве — иностранные знаменитости.
При выходе из этого посольства, на подъезде, царь спросил меня, дали ли нам поужинать, и на мой отрицательный ответ сказал германскому послу, что камер-пажи всегда обедают за одним столом с другими приглашенными. Естественно, что последствием этого было такое угощение, с которого мы вернулись в Кремль, к ужасу дежурного офицера, только очень поздно утром.
Один из последних дней был особенно загружен. Днем предстояло гуляние на Ходынке, а вечером бал во французском посольстве.
Нас с утра выслали в Петровский дворец, где снова ночевала царская семья. Когда теперь я прохожу иногда по скверу перед зданием Академии имени Жуковского, мне вспоминается, как на этом месте лет сорок пять назад к нам подошел конвойный офицер в красной черкеске, известный гуляка князь Витгенштейн, и — как бывший паж — сказал нам: «Слыхали? Черт знает что вышло — какой-то беспорядок! Все это вина паршивой московской полиции, не сумевшей справиться с диким народом!»
Из царской беседки, построенной против ворот дворца, мы увидели огромное желтое поле, окруженное деревянными театрами-балаганами, и на нем толпу народа, едва заполнявшую треть поля.
Играли гимн, кричали «ура», но все чувствовали, что случилось нечто тяжелое и что надо скорее покончить с этим очередным номером торжеств.
Однако весь ужас совершившегося мы поняли, уже возвращаясь в Кремль: мы обогнали несколько пожарных дрог, на которых из-под брезентов торчали человеческие руки и ноги.
В Кремле оставшиеся свободными от службы камер-пажи рассказали нам уже все подробности о том, как ночевавшие под открытым небом сотни тысяч народу двинулись с восходом солнца на праздник; как задние, нажимая на передних, вызвали давку и как, в довершение несчастья, под ногами толпы провалились доски, прикрывавшие ямы и окопы, построенные когда-то на учениях инженерных войск. В результате — паника и тысячи раздавленных и искалеченных людей. Выводы и предположения были разные: я, как и многие другие, считал, что царь обязательно отменит в знак траура вечерний бал во французском посольстве; другие шли дальше и ожидали с минуты на минуту, что нас вызовут к Иверской, куда царь приедет для совершения всенародной панихиды. Но ничего не произошло, и, бродя по залам посольства, я старался успокоить свою совесть предположением, что, видно, царь, исполняя тяжелую обязанность монарха, хочет скрыть от иностранцев наше внутреннее русское горе.
Я не мог себе представить, что этот бездушный сфинкс через несколько лет с таким же равнодушием отнесется к цусимской трагедии, к расстрелу народа 9 января — в день Кровавого воскресенья, к гибели русских безоружных солдат в окопах империалистической войны и будет способен играть со своей мамашей в домино после собственного отречения от престола.
Раздушенные паркетные залы московских дворцов и посольств, роскошные туалеты русских и иностранных принцесс, блеск придворных мундиров — все сменилось для нас через несколько дней пылью Военного поля в Красном Селе.
Там мы были прикомандированы на лагерный сбор к так называемому образцовому эскадрону Офицерской кавалерийской школы, где мы проходили службу сперва рядовых — с чисткой коней и т. п., а потом — взводных командиров. Эскадрон этот, как мне рассказывали, был когда-то действительно образцовым, служившим для проверки на опыте всяких нововведений. В наше же время он представлял собой забитую армейскую часть под командой сухого немецкого барона Неттельгорста, которого как бы в насмешку над вольным казачеством назначили впоследствии командиром лейб-казачьего гвардейского полка.
С 1 августа мы получили офицерские фуражки с козырьком, офицерские темляки на шашки и, на положении эстандарт-юнкеров, то есть полуофицеров, были раскомандированы по нашим будущим полкам.
12 августа, после окончания больших маневров и общего парада, все пажи и юнкера были вызваны к царскому валику, где царь, теребя в руке перчатку, произнес слова, открывавшие перед нами целый мир: «Поздравляю вас офицерами!»
Я не без волнения расстался с царицей, получив из ее рук приказ о производстве, который начинался с моей фамилии как произведенного в кавалергардский полк.
Галопом вернулся я с приказом под погоном в Павловскую слободу, в расположение нашего полка. Уже через несколько минут, выйдя в белоснежном офицерском кителе из своей избы, я обнял старого сверхсрочного трубача Житкова — первого, отдавшего мне честь, став во фрунт.