Молчите принцесса вы так невинны что можете сказать страшные вещи
Молчите принцесса вы так невинны что можете сказать страшные вещи
Лужайка, поросшая цветами. На заднем плане – королевский замок. Свиньи бродят по лужайке. Свинопас Генрих рассказывает. Друг его, ткач Христиан, лежит задумчиво на траве.
Генрих. Несу я через королевский двор поросенка. Ему клеймо ставили королевское. Пятачок, а наверху корона. Поросенок орет – слушать страшно. И вдруг сверху голос: перестаньте мучать животное, такой-сякой! Только что я хотел выругаться – мне, понимаешь, и самому неприятно, что поросенок орет, – глянул наверх, ах! а там принцесса. Такая хорошенькая, такая миленькая, что у меня сердце перевернулось. И решил я на ней жениться.
Христиан. Ты мне это за последний месяц рассказываешь в сто первый раз.
Генрих. Такая, понимаешь, беленькая! Я и говорю: принцесса, приходи на лужок поглядеть, как пасутся свиньи. А она: я боюсь свиней. А я ей говорю: свиньи смирные. А она: нет, они хрюкают. А я ей: это человеку не вредит. Да ты спишь?
Генрих (поворачивается к свиньям). И вот, дорогие вы мои свинки, стал я ходить каждый вечер этой самой дорогой. Принцесса красуется в окне как цветочек, а я стою внизу во дворе как столб, прижав руки к сердцу. И все ей повторяю: приходи на лужок. А она: а чего я там не видела? А я ей: цветы там очень красивые. А она: они и у нас есть. А я ей: там разноцветные камушки, а она мне: подумаешь, как интересно. Так и уговариваю, пока нас не разгонят. И ничем ее не убедишь! Наконец я придумал. Есть, говорю, у меня котелок с колокольчиками, который прекрасным голосом поет, играет на скрипке, на валторне, на флейте и, кроме того, рассказывает, что у кого готовится на обед. Принеси, говорит она, сюда этот котелок. Нет, говорю, его у меня отберет король. Ну ладно, говорит, приду к тебе на лужайку в будущую среду, ровно в двенадцать. Побежал я к Христиану. У него руки золотые, и сделали мне котелок с колокольчиками… Эх, свинки, свинки, и вы заснули! Конечно, вам надоело… Я только об этом целыми днями и говорю… Ничего не поделаешь – влюблен. Ах, идет! (Толкает свиней.) Вставай, Герцогиня, вставай, Графиня, вставай, Баронесса. Христиан! Христиан! Проснись!
Генрих. Идет! Вот она! Беленькая, на дорожке. (Генрих тычет пальцем вправо.)
Христиан. Чего ты? Чего там? Ах, верно – идет! И не одна, со свитой… Да перестань ты дрожать… Как ты женишься на ней, если ты ее так боишься?
Генрих. Я дрожу не от страха, а от любви.
Христиан. Генрих, опомнись! Разве от любви полагается дрожать и чуть ли не падать на землю! Ты не девушка!
Генрих. Принцесса идет.
Христиан. Раз идет, значит, ты ей нравишься. Вспомни, сколько девушек ты любил – и всегда благополучно. А ведь она хоть и принцесса, а тоже девушка.
Генрих. Главное, беленькая очень. Дай глотну из фляжки. И хорошенькая. И миленькая. Идешь по двору, а она красуется в окне, как цветочек… А я как столб, во дворе, прижавши руки к сердцу…
Христиан. Замолчи! Главное, будь тверд. Раз уж решил жениться – не отступай. Ох, не надеюсь я на тебя. Был ты юноша хитрый, храбрый, а теперь…
Генрих. Не ругай меня, она подходит…
Христиан. И со свитой!
Генрих. Я никого не вижу, кроме нее! Ах ты моя миленькая!
Входят Принцесса и придворные дамы. Принцесса подходит к свинопасу. Дамы стоят в стороне.
Принцесса. Здравствуй, свинопас.
Генрих. Здравствуй, принцесса.
Принцесса. А мне сверху, из окна, казалось, что ты меньше ростом.
Генрих. А я больше ростом.
Принцесса. И голос у тебя нежней. Ты со двора всегда очень громко мне кричал.
Генрих. А здесь я не кричу.
Принцесса. Весь дворец знает, что я пошла сюда слушать твой котелок, – так ты кричал! Здравствуй, свинопас! (Протягивает ему руку.)
Генрих. Здравствуй, принцесса. (Берет принцессу за руку.)
Христиан (шепчет). Смелей, смелей, Генрих!
Генрих. Принцесса! Ты такая славненькая, что прямо страшно делается.
Генрих. Беленькая такая, добренькая такая, нежная такая.
Принцесса. Вон та свинья злобно смотрит на нас.
Генрих. Которая? А? Та? Пошла отсюда прочь, Баронесса, я завтра же тебя зарежу.
Третья придворная дама. Ах! (Падает в обморок.)
Все придворные дамы ее окружают.
Возмущенные возгласы. Грубиян!
– Нельзя резать баронессу!
– Это некрасиво – резать баронессу!
– Это неприлично – резать баронессу!
Первая придворная дама (торжественно подходит к принцессе). Ваше высочество! Запретите этому… этому поросенку оскорблять придворных дам.
Принцесса. Во-первых, он не поросенок, а свинопас, а во-вторых, зачем ты обижаешь мою свиту?
Генрих. Называй меня, пожалуйста, Генрих.
Принцесса. Генрих? Как интересно. А меня зовут Генриетта.
Генрих. Генриетта? Неужели? А меня Генрих.
Принцесса. Видишь, как хорошо. Генрих!
Генрих. Вот ведь! Бывает же… Генриетта.
Первая придворная дама. Осмелюсь напомнить вашему высочеству, что этот… этот ваш собеседник собирается завтра зарезать баронессу.
Принцесса. Ах, да… Скажи, пожалуйста, Генрих, зачем собираешься завтра резать баронессу?
Генрих. А она уже достаточно разъелась. Она ужасно толстая.
Третья придворная дама. Ах! (Снова падает обморок.)
Генрих. Почему эта дама все время кувыркается?
Первая придворная дама. Эта дама и есть та баронесса, которую вы назвали свиньей и хотите зарезать.
Генрих. Ничего подобного, вот свинья, которую я назвал Баронессой и хочу зарезать.
Первая придворная дама. Вы эту свинью назвали Баронессой?
Генрих. А эту Графиней.
Вторая придворная дама. Ничего подобного! Графиня – это я!
Генрих. А эта свинья – Герцогиня.
Первая придворная дама. Какая дерзость! Герцогиня – это я! Называть свиней высокими титулами! Ваше высочество, обратите внимание на неприличный поступок этого свинопаса.
Принцесса. Во-первых, он не свинопас, а Генрих. А во-вторых, свиньи – его подданные, и он вправе их жаловать любыми титулами.
Первая придворная дама. И вообще он ведет себя неприлично. Он держит вас за руку!
Принцесса. Что же тут неприличного! Если бы он держал меня за ногу…
Первая придворная дама. Умоляю вас, молчите. Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи.
Принцесса. А вы не приставайте. А скажи, Генрих, почему у тебя такие твердые руки?
Генрих. Тебе не нравится?
Принцесса. Какие глупости! Как это мне может не нравиться! У тебя руки очень милые.
Генрих. Принцесса, я тебе сейчас что-то скажу…
Первая придворная дама (решительно). Ваше высочество! Мы пришли сюда слушать котелок. Если мы не будем слушать котелок, а будем с крайне неприличным вниманием слушать чужого мужчину, я сейчас же…
Принцесса. Ну и не слушайте чужого мужчину и отойдите.
Первая придворная дама. Но он и вам чужой!
Принцесса. Какие глупости. Я с чужими никогда не разговариваю.
Голый король (пьеса)
«Голый король» — сатирическая пьеса 1934 года Евгения Шварца по мотивам трёх сказок Ганса Христиана Андерсена: «Новое платье короля», «Свинопас» и «Принцесса на горошине». Высмеивает милитаризм, тоталитаризм, нацизм и фашизм. Впервые издана в 1960 году.
Цитаты [ править ]
Действие первое [ править ]
Первая придворная дама. И вообще он ведёт себя неприлично. Он держит вас за руку!
Принцесса. Что же тут неприличного! Если бы он держал меня за ногу…
Первая придворная дама. Умоляю вас, молчите. Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи.
Король. Какой ужас! Моя дочь целуется со свинопасом! Зачем ты это сделала?
Принцесса. Так мне захотелось.
Король. Захотелось целоваться?
Принцесса. Да.
Король. Пожалуйста! Завтра же я отдам тебя замуж за соседнего короля.
Принцесса. Ни за что!
Король. А кто тебя спрашивает!
Принцесса. Я ему выщиплю всю бороду!
Король. Он бритый.
Принцесса. Я ему выдеру все волосы!
Король. Он лысый.
Принцесса. Тогда я ему выбью зубы!
Король. У него нет зубов. У него искусственные зубы.
Принцесса. И вот за эту беззубую развалину ты отдаешь меня замуж!
Король. Не с зубами жить, а с человеком.
Министр. У вас всё в порядке?
Дирижёр. Первая скрипка, ваше превосходительство, наелась винограду и легла на солнышке. Виноградный сок, ваше превосходительство, стал бродить в животике первой скрипки и превратился в вино. Мы их будим, будим, а они брыкаются и спят.
Камергер. Простите, вы не говорите на иностранных языках?
Министр. Нет. С тех пор как его величество объявил, что наша нация есть высшая в мире, нам приказано начисто забыть иностранные языки.
Министр. А наверх я пошлю двух молодцов-жандармов. Самые верные, самые отборные во всем королевстве собаки. Никого они не пропустят ни к принцессе, ни обратно.
Действие второе [ править ]
Камердинер (тихо). Господа ткачи! Вы люди почтенные, старые. Уважая ваши седины, предупреждаю вас: ни слова о наших национальных многовековых, освящённых самим Создателем традициях. Наше государство — высшее в этом мире! Если вы будете сомневаться в этом, вас, невзирая на ваш возраст… (Шепчет что-то Христиану на ухо.)
Христиан. Не может быть.
Камердинер. Факт. Чтобы от вас не родились дети с наклонностями к критике. Вы арийцы?
Генрих. Давно.
Поэт. … речь готова, ваше величество.
Король. Речь… На это вы все мастера! Ну давайте хоть речь.
Поэт. Это даже не речь, а разговор. Ваше величество говорит, а принцесса отвечает. Копия ответов послана навстречу принцессе специальным нарочным.
Принцесса. Это очень тяжело — жить в чужой стране. Здесь всё это… ну как его… мили… милитаризовано… Всё под барабан. Деревья в саду выстроены взводными колоннами. Птицы летают побатальонно. И кроме того, эти ужасные освящённые веками традиции, от которых уже совершенно нельзя жить. За обедом подают котлеты, потом желе из апельсинов, потом суп. Так установлено с девятого века. Цветы в саду пудрят. Кошек бреют, оставляя только бакенбарды и кисточку на хвосте. И всё это нельзя нарушить — иначе погибнет государство.
Молчите принцесса вы так невинны что можете сказать страшные вещи
Лужайка, поросшая цветами. На заднем плане – королевский замок. Свиньи бродят по лужайке. Свинопас Генрих рассказывает. Друг его, ткач Христиан, лежит задумчиво на траве.
Генрих. Несу я через королевский двор поросенка. Ему клеймо ставили королевское. Пятачок, а наверху корона. Поросенок орет – слушать страшно. И вдруг сверху голос: перестаньте мучать животное, такой-сякой! Только что я хотел выругаться – мне, понимаешь, и самому неприятно, что поросенок орет, – глянул наверх, ах! а там принцесса. Такая хорошенькая, такая миленькая, что у меня сердце перевернулось. И решил я на ней жениться.
Христиан. Ты мне это за последний месяц рассказываешь в сто первый раз.
Генрих. Такая, понимаешь, беленькая! Я и говорю: принцесса, приходи на лужок поглядеть, как пасутся свиньи. А она: я боюсь свиней. А я ей говорю: свиньи смирные. А она: нет, они хрюкают. А я ей: это человеку не вредит. Да ты спишь?
Генрих (поворачивается к свиньям). И вот, дорогие вы мои свинки, стал я ходить каждый вечер этой самой дорогой. Принцесса красуется в окне как цветочек, а я стою внизу во дворе как столб, прижав руки к сердцу. И все ей повторяю: приходи на лужок. А она: а чего я там не видела? А я ей: цветы там очень красивые. А она: они и у нас есть. А я ей: там разноцветные камушки, а она мне: подумаешь, как интересно. Так и уговариваю, пока нас не разгонят. И ничем ее не убедишь! Наконец я придумал. Есть, говорю, у меня котелок с колокольчиками, который прекрасным голосом поет, играет на скрипке, на валторне, на флейте и, кроме того, рассказывает, что у кого готовится на обед. Принеси, говорит она, сюда этот котелок. Нет, говорю, его у меня отберет король. Ну ладно, говорит, приду к тебе на лужайку в будущую среду, ровно в двенадцать. Побежал я к Христиану. У него руки золотые, и сделали мне котелок с колокольчиками… Эх, свинки, свинки, и вы заснули! Конечно, вам надоело… Я только об этом целыми днями и говорю… Ничего не поделаешь – влюблен. Ах, идет! (Толкает свиней.) Вставай, Герцогиня, вставай, Графиня, вставай, Баронесса. Христиан! Христиан! Проснись!
Генрих. Идет! Вот она! Беленькая, на дорожке. (Генрих тычет пальцем вправо.)
Христиан. Чего ты? Чего там? Ах, верно – идет! И не одна, со свитой… Да перестань ты дрожать… Как ты женишься на ней, если ты ее так боишься?
Генрих. Я дрожу не от страха, а от любви.
Христиан. Генрих, опомнись! Разве от любви полагается дрожать и чуть ли не падать на землю! Ты не девушка!
Генрих. Принцесса идет.
Христиан. Раз идет, значит, ты ей нравишься. Вспомни, сколько девушек ты любил – и всегда благополучно. А ведь она хоть и принцесса, а тоже девушка.
Генрих. Главное, беленькая очень. Дай глотну из фляжки. И хорошенькая. И миленькая. Идешь по двору, а она красуется в окне, как цветочек… А я как столб, во дворе, прижавши руки к сердцу…
Христиан. Замолчи! Главное, будь тверд. Раз уж решил жениться – не отступай. Ох, не надеюсь я на тебя. Был ты юноша хитрый, храбрый, а теперь…
Генрих. Не ругай меня, она подходит…
Христиан. И со свитой!
Генрих. Я никого не вижу, кроме нее! Ах ты моя миленькая!
Входят Принцесса и придворные дамы. Принцесса подходит к свинопасу. Дамы стоят в стороне.
Принцесса. Здравствуй, свинопас.
Генрих. Здравствуй, принцесса.
Принцесса. А мне сверху, из окна, казалось, что ты меньше ростом.
Генрих. А я больше ростом.
Принцесса. И голос у тебя нежней. Ты со двора всегда очень громко мне кричал.
Генрих. А здесь я не кричу.
Принцесса. Весь дворец знает, что я пошла сюда слушать твой котелок, – так ты кричал! Здравствуй, свинопас! (Протягивает ему руку.)
Генрих. Здравствуй, принцесса. (Берет принцессу за руку.)
Христиан (шепчет). Смелей, смелей, Генрих!
Генрих. Принцесса! Ты такая славненькая, что прямо страшно делается.
Генрих. Беленькая такая, добренькая такая, нежная такая.
Принцесса. Вон та свинья злобно смотрит на нас.
Генрих. Которая? А? Та? Пошла отсюда прочь, Баронесса, я завтра же тебя зарежу.
Третья придворная дама. Ах! (Падает в обморок.)
Все придворные дамы ее окружают.
Возмущенные возгласы. Грубиян!
– Нельзя резать баронессу!
– Это некрасиво – резать баронессу!
– Это неприлично – резать баронессу!
Первая придворная дама (торжественно подходит к принцессе). Ваше высочество! Запретите этому… этому поросенку оскорблять придворных дам.
Принцесса. Во-первых, он не поросенок, а свинопас, а во-вторых, зачем ты обижаешь мою свиту?
Генрих. Называй меня, пожалуйста, Генрих.
Принцесса. Генрих? Как интересно. А меня зовут Генриетта.
Генрих. Генриетта? Неужели? А меня Генрих.
Принцесса. Видишь, как хорошо. Генрих!
Генрих. Вот ведь! Бывает же… Генриетта.
Первая придворная дама. Осмелюсь напомнить вашему высочеству, что этот… этот ваш собеседник собирается завтра зарезать баронессу.
Принцесса. Ах, да… Скажи, пожалуйста, Генрих, зачем собираешься завтра резать баронессу?
Генрих. А она уже достаточно разъелась. Она ужасно толстая.
Третья придворная дама. Ах! (Снова падает обморок.)
Генрих. Почему эта дама все время кувыркается?
Первая придворная дама. Эта дама и есть та баронесса, которую вы назвали свиньей и хотите зарезать.
Генрих. Ничего подобного, вот свинья, которую я назвал Баронессой и хочу зарезать.
Первая придворная дама. Вы эту свинью назвали Баронессой?
Генрих. А эту Графиней.
Вторая придворная дама. Ничего подобного! Графиня – это я!
Генрих. А эта свинья – Герцогиня.
Первая придворная дама. Какая дерзость! Герцогиня – это я! Называть свиней высокими титулами! Ваше высочество, обратите внимание на неприличный поступок этого свинопаса.
Принцесса. Во-первых, он не свинопас, а Генрих. А во-вторых, свиньи – его подданные, и он вправе их жаловать любыми титулами.
Первая придворная дама. И вообще он ведет себя неприлично. Он держит вас за руку!
Принцесса. Что же тут неприличного! Если бы он держал меня за ногу…
Первая придворная дама. Умоляю вас, молчите. Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи.
Принцесса. А вы не приставайте. А скажи, Генрих, почему у тебя такие твердые руки?
Генрих. Тебе не нравится?
Принцесса. Какие глупости! Как это мне может не нравиться! У тебя руки очень милые.
Генрих. Принцесса, я тебе сейчас что-то скажу…
Первая придворная дама (решительно). Ваше высочество! Мы пришли сюда слушать котелок. Если мы не будем слушать котелок, а будем с крайне неприличным вниманием слушать чужого мужчину, я сейчас же…
Принцесса. Ну и не слушайте чужого мужчину и отойдите.
Первая придворная дама. Но он и вам чужой!
Принцесса. Какие глупости. Я с чужими никогда не разговариваю.
Исправить «вывихнутые души».
Тайная проповедь Евгения Шварца
 |
| Евгений Шварц |
Он был очень популярен в советское время. По его пьесам ставились театральные спектакли, снимались фильмы. Но мало кто знал, что он — православный христианин. Хотя сам Евгений Шварц своей веры не скрывал.
Драматург и поэт Евгений Львович ШВАРЦ родился 9 октября 1896 года в Казани, в семье врача. В 1914–17 годах учился на юридическом факультете Московского университета.
С весны 1917-го — на фронте. В 1922–23 годах — литературный секретарь К. Чуковского, с 1925-го — сотрудник «Детгиза».
Автор пьес: «Голый король», «Тень», «Дракон», «Обыкновенное чудо», «Повесть о молодых супругах» и др. По сценариям Шварца сняты фильмы: «Золушка», «Первоклассница», «Дон Кихот», «Марья-искусница», «Каин XVIII», «Снежная королева»; существуют киноверсия «Дракона» и два фильма по «Обыкновенному чуду».
Награжден орденом Трудового Красного Знамени, медалями «За оборону Ленинграда» и «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».
Умер в Ленинграде 15 января 1958 года.
«Как он дышит, так и пишет…»
Современному человеку имя Евгения Шварца в общем-то известно: на основе его пьес в советские годы было снято немало популярных «семейных» фильмов, которые продолжают смотреть и до сих пор — «Обыкновенное чудо», «Золушка», «Марья-искусница». Кто-то, возможно, читал и сами его пьесы — они не раз издавались. Но нельзя сказать, что творчество Шварца сейчас пользуется массовым спросом и вызывает повышенный интерес — при том, что изданы его четырехтомник и однотомник с дневниками, статьями и письмами и юношескими стихами. В Шварце видят всего лишь сказочника, который когда-то сеял «разумное, доброе, вечное», но безнадежно отстал от проблем нынешней жизни.
Такой взгляд несправедлив. Шварц способен сказать современному человеку — особенно думающему, ищущему — очень многое. На протяжении всего своего творчества, в собственных повестях и пьесах, в пьесах-сказках по мотивам произведений Андерсена, Евгений Львович предлагал людям вникнуть в смысл жизни, увидеть суть и, пока не поздно, уничтожить ростки зла в бессмертных своих душах. Не поучая никого, мягко советовал быть мудрыми и делать «правильные» выводы.
Николай Чуковский (писатель, сын Корнея Чуковского — В. С.) в статье «Высокое слово — писатель» говорил, что «…его (Шварца) пьесы начинаются с блистательной демонстрации зла, глупости во всем их позоре и кончаются торжеством добра, ума и любви». Так почему же Шварц постоянно говорил об этих понятиях? Потому лишь, что сам был порядочным человеком? Думаю, дело не только в этом. Булат Окуджава весьма точно сказал о писательском труде: «Как он дышит, так и пишет…». А ведь такой взгляд на творчество восходит к словам Христа: От избытка сердца говорят уста (Лк 6:45).
Чем же дышал Евгений Шварц? Многие его современники наверняка сильно удивились бы, узнав, что он — всерьез верующий православный христианин, который, в общем-то, не слишком и маскировался.
Служба на всю жизнь
Первое посещение церкви, которое запечатлела его память, произошло летом 1899-го в Екатеринодаре (с 1920 года — Краснодар — В.С.), где жили родные его отца. В дневнике за 1954 год Шварц так рассказывает об этом: «Я стою, судя по всему, в алтаре. Священники в белых ризах служат, поют, взмахивая кадилом… На блюде лежит нечто полукруглой формы… Эту странную службу я запомнил отчетливо на всю жизнь. И часто в нее играл, поворачиваясь величественно и взмахивая кадилом». А года через два, уже в Рязани, бабушка по материнской линии, узнав, что родители еще ни разу не причащали Женю, отвела его в храм. «Когда я принял Причастие, то почувствовал то, чего никогда не переживал до сих пор. Я сказал бабушке, что Причастие прошло по всем моим жилочкам, до самых ног. Она ответила, что так и полагается. Много спустя я узнал, что дома она плакала. Она увидела, что я дрожал в церкви, — значит, Святой Дух сошел на меня».
«Наблюдательный Евгений Львович все подмечал и, казалось, видел человека сквозь увеличительное стекло», — вспоминала актриса Елена Юнгер.
Весной 1926 года Шварц, редактируя «Республику Шкид» (первая советская книга о беспризорниках, написанная бывшими беспризорниками Леонидом Пантелеевым* и Григорием Белых), спросил внезапно, в лоб, у девятнадцатилетнего Л. Пантелеева — Ты в Бога веришь?
Этот неожиданный диалог положил начало долголетней дружбе двух классиков детской литературы. Пантелеев понимал Шварца как никто другой, так как и сам до окончания своей земной жизни оставался искренне верующим человеком.
Позже, в расстрельные тридцатые и сороковые, Евгений Львович не боялся открыто дружить с академиком Владимиром Ивановичем Смирновым, знаменитым математиком, ездившим каждую субботу из Комарова в Никольский Морской собор к всенощной; с большим почтением отзывался об архиепископе Крымском и Симферопольском Луке (Войно-Ясенецком), ныне прославленном в лике святителей. В доме Шварцев часто бывали сын владыки Луки — Михаил, известный патологоанатом, и священник Иоанн Чакой, служивший в кафедральном Никольском соборе. Слушал Евгений Львович вместе с супругой Екатериной Ивановной и еженедельные проповеди архиепископа Сан-Францисского Иоанна (Шаховского) в передачах «Голоса Америки».
Евгений Львович всю жизнь был окружен друзьями и приятелями, которых притягивал к себе подобно магниту. Но лишь немногие знали, что он молился, хотя в храме в последнее десятилетие бывал не часто. В такое страшное время жил, когда даже с друзьями, даже с близкими по крови не всегда можно было решиться на откровенность. Зато полностью раскрывался в пьесах (а их 25), в которых говорил об одном: о любви к людям и о неминуемом торжестве добра над злом.
В произведениях Шварца злодеи получают в первую очередь духовное наказание, и задолго до развязки — в процессе своей деятельности. Тень снедаема разрушительной завистью к своему хозяину; Дракон, угнетавший город двести лет, сам живет в непрерывном страхе перед угнетенными; Охотник в «Обыкновенном чуде» боится потерять первенство среди охотников. То есть преступления и пороки делают жизнь преступников более бессмысленной. Шварц привлекает наше внимание к этим истинам не бия себя в грудь — не любил он высокопарных слов и позерства, — а исподволь, рисуя реальные картины жизни людской.
Но он не только давал библейские аллюзии в тексте пьес и стихов — он еще рисовал картину спасения по вере и этапы жизни христианина. Рассмотрим эти картины последовательно.
Уже само имя главного героя пьесы «Тень» — Христиан-Теодор (от греч. христианин, следующий Христу, и дар Божий) — косвенно намекает на личность человека (у Андерсена это просто Ученый без имени). Ученый Христиан приезжает в город-царство лжи и лицемерия и сразу же становится там «нежелательным» чужаком («надо его съесть», — говорят местные людоеды).
Король из пьесы «Голый король» недоволен своим первым министром: «…не веришь в чудеса?… Да ты материалист! Да я тебя в подземелье!». Министр тут же исправляется: «Я хотел сказать: я не верю в чудеса, говорит безумец в сердце своем. Это безумец не верит, а мы только чудом и держимся!». Здесь прямое цитирование первого стиха 13-го псалма Давида.
Король. Не я виноват!
Король. Дядя! Он так же вот разговорится, бывало… а потом ему делается стыдно… И чтобы потом не мучиться, он, бывало, возьмет да и отравит собеседника… Скотина форменная! Оставил наследство, негодяй!
Хозяин. Значит, дядя виноват?
Король. Дядя, дядя, дядя! Нечего улыбаться. Отвечать самому, не сваливая вину на ближних, за все свои подлости и глупости — выше человеческих сил!
Знакомая картина? От слов своих оправдаешься, и от слов своих осудишься (Мф 12:37).
В стихотворении Шварца «Страшный суд» говорится:
Пронесся по очереди слух:
«В рай пускают только детей».
Когда Ланцелот объясняет, что для получения спасения каждому в отдельности нужно признать свою вину и каждому в себе «убить дракона» (то есть зло, трусость, предательство, эгоизм), то мальчик спрашивает: «А нам будет больно?». На это Ланцелот отвечает: «Тебе нет», а на тот же вопрос взрослого: «С вами придется повозиться».
О прообразах, Втором пришествии и Суде
Ученый Христиан-Теодор — не только прообраз христианина, но еще отчасти и образ Иисуса Христа в Его земной жизни. Например, Господь спрашивает: Но Сын Человеческий, придя, найдет ли веру на земле? (Лк 18:8). И Христиан у Шварца сокрушается об отсутствии веры и сострадания как о главных губителях души. Христос добровольно пострадал за грехи людей, возлюбив творение Божие. В пьесе Шварца происходит нечто подобное. Принцесса так отвечает ученому: «То, что вы говорите, неприятно. Зачем мне слушать вас?». Христа предали из зависти (см. Мф 27:18), а Христиану «не простили того, что он такой хороший человек». Но он, несмотря на предательство друзей, остался верен себе даже перед казнью, доказав этим истинность своих убеждений. Верная Аннунциата говорит уводимому палачом страдальцу: «Тебе страшно?». Ответ поражает присутствующих: «Да. Но я не прошу пощады». И затем, когда его вынуждены были воскресить, продолжает: «Ведь чтобы победить, надо идти и на смерть». И Доктор, уже не страшась никого, кричит: «Слышите вы все: он поступал как безумец, шел прямо, не сворачивая, он был казнен — и вот он жив, жив, как никто из вас».
Христос вернется на Землю уже не как Спаситель, но как праведный Судья. Шварц пишет и об этом. Пока победивший Дракона и спасший людей от его власти Ланцелот лежал смертельно раненный, люди, не очистив свои «вывихнутые души», в надежде на его нескорое возвращение продолжали жить по-прежнему и бороться за власть, хотя и ощущали незримое присутствие Ланцелота. И когда он внезапно появляется, Бургомистр восклицает: «Вот кого не ждали!».
А Ланцелот говорит: «Я не тот, что год назад. Я освободил вас, а вы что сделали. Страшную жизнь увидел я».
В пьесе злодеев посадили в городскую тюрьму, «откуда нет возврата». А в действительности осужденных примет ад, и мучения будут бесконечны. Вот строки из стихотворения Шварца «Страшный суд»:
Ад зиял слева,
С колючей проволокой…
С уличными часами без стрелок,
Ибо времени не было.
Часы без стрелок — образ не только экспрессионистский, но в первую очередь апокалиптический. Это вечность, неподвластная нашему разуму.
О повседневной жизни
Итак, человек уверовал, получил прощение грехов. Что дальше? Побеждать и преодолевать искушения. Хозяин в «Обыкновенном чуде» обращается к Медведю и Принцессе: «Любите друг друга, да и всех нас заодно, не остывайте, не отступайте — и вы будете так счастливы, что это просто чудо!».
О настоящей любви Шварц говорит и в последнем своем большом произведении — «Повести о молодых супругах». Обычно романтические сюжеты заканчиваются примерно так: «И, наконец, они встретились и поженились. Ура!». Шварц заглянул дальше брачной церемонии и затронул «проблему сосуществования». Иначе говоря: «А знаете ли, что брак — не только белое платье и праздничный стол, а каждодневное преодоление “своего плохого” ради “хорошего общего”?».
Шварц пишет и о главной задаче спасенного человека: сохранить веру и не свернуть с прямого пути, какими бы заманчивыми ни казались соблазны.
Меня Господь благословил идти,
Брести велел, не думая о цели,
Он петь меня благословил в пути,
Чтоб спутники мои повеселели.
Иду, бреду, но не гляжу вокруг,
Чтоб не нарушить Божье повеленье,
Чтоб не завыть по-волчьи вместо пенья,
Чтоб сердца стук не замер в страхе вдруг.
(стихотворение «Меня Господь благословил идти…»)
Все в этом мире преходяще. Даже земная любовь. Даже страх. «Снежная королева» Шварца заканчивается словами: «Что враги сделают нам, пока сердца наши горячи? Да ничего!». Удачно определение верности, данное ткачом Христианом в «Голом короле»: «Он верен, как мы, и поэтому поет одну песню». Петь одну песню, идти одним путем, что бы ни произошло. А все остальное — в ведении Господа, у Которого пишется памятная книга деяний наших (Малахия 3:16). У Шварца эта выражено диалогом Эльзы и Ланцелота:
Эльза. Как я убивалась! Меня мучили тут.
Ланцелот. Я знаю все.
Эльза. Знаешь? Откуда?
Ланцелот. В Черных горах есть огромная пещера. И в пещере этой лежит Книга, исписанная почти до конца. К ней никто не прикасается, но каждый день страница за страницей прибавляется к написанным прежним. Записаны все преступления преступников, все несчастья страдающих напрасно.
До самой смерти росла его душа
Евгений Львович и сам старался помочь страдающим. В 1920-х подбирал беспризорников и с помощью Маршака устраивал в детские дома. Когда был репрессирован Заболоцкий, Шварц, сам постоянно нуждавшийся в деньгах, поддерживал материально жену поэта и двоих его детей. С 1946-го помогал попавшему в опалу Михаилу Зощенко, от которого тогда отвернулись многие. В 1950 году, в разгар «борьбы с формализмом и космополитизмом», из Ленинградского университета выгнали литературоведа, профессора Бориса Эйхенбаума, и Шварц вместе с писателем Михаилом Козаковым (отцом артиста и режиссера Михаила Козакова), драматургом Израилем Меттером (автором сценария фильма «Ко мне, Мухтар!») и актером Игорем Горбачевым приносили безработному ученому сумки с продуктами.
Понимая, какая странная для атеистического общества проза получается у него, Шварц признавался в письме к ленинградским режиссерам Акимову и Ремизовой в апреле 1949-го: «У меня есть довольно опасное свойство — желание покоя, свободы, мира и благодати во что бы то ни стало…».
Но мирно и свободно пожить не давали. Были запрещены пьесы «Голый король» (1933), «Тень» (1940), «Одна ночь» (1942, о блокаде), «Дракон» (1944). В «Драконе» сразу усмотрели и осуждение культа личности, и «религиозные мотивы». В декабре 1954 года на Съезде советских писателей Борис Полевой обвинил Шварца в «отрыве формы от содержания». Народный артист СССР Михаил Жаров подлил масла в огонь, пройдясь вдоль и поперек по «Обыкновенному чуду» и не увидев в нем упоминания о «выдающейся роли советского народа в строительстве счастья на земле». И лишь Ольга Берггольц назвала Шварца на этом съезде самобытным, своеобразным и гуманным талантом.
А в 1956-м был издан первый сборник его пьес; по ним снова начали ставить спектакли — и в СССР, и за рубежом. Даже наградили орденом Трудового Красного Знамени. Невозможно оказалось пройти мимо такого действительно народного автора.
Угасая после второго инфаркта, испытывая сильные боли во всем теле, он не прекращал восхищаться красотой и разнообразием Божьего творения: «Обыкновенная вульгарная бабочка-капустница, а ведь здорово было бы найти нужное слово, чтобы описать ее полет». Пантелеев говорил о нем словами Бунина о Чехове: «До самой смерти росла его душа».
Мысль о скорой смерти не пугала. Шварц сам заговаривал на эту тему: «Интересно, когда это случится?». Потому что понимал: земная жизнь коротка, а вечна лишь душа, которая нуждается в исцелении.
…Нет, здесь быть я не хочу!
Домой хочу. Туда, где я бывал когда-то.
…
…И, отдохнув, я пью ожившими губами
Божественную радость бытия.
(стихотворение «Радость бытия»)
Перед смертью он исповедовался и причастился Святых Христовых Таин. Напутствовал его известный ленинградский священник протоиерей Евгений Амбарцумов.
…Над могилой Шварца на Невской дорожке Богословского кладбища возвышается белый мраморный крест. И поставлен он был в то время, когда незабвенный Никита Сергеевич Хрущев объявил о новом этапе антирелигиозной борьбы.
Когда у вдовы Шварца Екатерины Ивановны спрашивали: «Что вы делаете?!» и «Почему крест?», — она громко отвечала: «Потому что Женя был верующий. ».