Кто такой буланин в капитанской дочке
| Название произведения | Капитанская дочка |
|---|---|
| Автор | Александр Пушкин |
| Жанр | Исторический роман |
| Год написания | 1836 |
Главные герои
Другие персонажи
Краткое содержание
Глава I. Сержант гвардии
Петр Андреич Гринев рассказывает о своей семье: отец Андрей Петрович после выхода в отставку жил в Симбирской деревне, мать была из бедной дворянской семьи. У Петруши было 8 братьев и сестер, но все умерли во младенчестве.
Еще до рождения его зачисляют сержантом в Семеновский полк. Воспитывают Петрушу крепостной дядька Савельич и мосье Бопре, бывший парикмахер, француз, который пил и в большей степени интересовался дамами, нежели обучением барчонка. Однажды отец Гринева уличил француза в пьянстве – во время урока он спал, а юный Гринев делал воздушного змея из географической карты. Бопре прогнали. Образование Гринева кончилось. На семнадцатом году его отдают на военную службу, но не в Семеновский полк: отец желает ему настоящей военной практики и определяет в Оренбург. Отец благословляет его:
«Прощай, Петр. Служи верно, кому присягнешь; слушайся начальников; за их лаской не гоняйся, на службу не напрашивайся; от службы не отговаривайся и помни пословицу: «Береги платье снову, а честь смолоду»
Он надевает заячий тулуп, лисью шубу и вместе с Савельичем пускается в путь. В первый же вечер в Симбирске Гринев по неопытности напивается, проигрывает ротмистру Зурину в бильярд 100 рублей и грубит Савельичу. Несчастный дядька винит во всем француза Бопре. Зурин требует уплаты долга, и Гринев приказывает Савельичу выдать деньги: он жалеет о грубости и высокомерии, но стремится избавиться от опеки и показать свою зрелость. Они уезжают.
Глава II. Вожатый
«Я хотел бежать…и не мог; комната наполнилась мертвыми телами; я спотыкался о тела и скользил в кровавых лужах… Страшный мужик ласково меня кликал, говоря: «Не бойсь, подойди под мое благословение…»
В ужасе герой просыпается. Они оказываются на постоялом дворе, который больше напоминает разбойничий притон, хозяин-казак потчует их, а провожатый устраивается вверху на полатях.
«Он был лет сорока, росту среднего, худощав и широкоплеч. В черной бороде его показывалась проседь, живые большие глаза так и бегали. Лицо его имело выражение довольно приятное, но плутовское»
Петр Андреич велит поднести вожатому чаю, но тот отказывается и просит вина. Хозяин и вожатый ведут странный иносказательный разговор, смысл которого для Петруши туманен. После он догадывается, что речь идет об усмиренном в 1772 г. казацком войске. Наутро буря утихает, герои готовятся в путь, Гринев велит Савельичу дать вожатому полтину. Тот против, тогда Петруша дарит незнакомцу свой заячий тулупчик, несмотря на возражения Савельича. Вожатый надевает его, тулуп трещит по швам, и бородатый незнакомец благодарит Петрушу: Век не забуду ваших милостей
В Оренбурге Гринев передает отцовское письмо его служебному товарищу, и тот определяет его в *** полк в Белогорскую крепость на границу киргиз-кайсацких степей под командование капитана Миронова.
Глава III. Крепость
Глава IV. Поединок
«Капитанская дочь
Не ходи гулять в полночь»
Наутро они встречаются, но их арестовывают. Василиса Егоровна в присутствии коменданта и дочери распекает их, просит помириться и отпускает домой. Гринев говорит с Марьей Ивановной, и она признается, что очень не любит Швабрина: он сватался к ней, но она отказала. Гринев понимает, почему Швабрин плохо о ней отзывался.
На следующий день дуэль возобновляется. Гринев и Швабрин фехтуют, Петруша начинает одолевать противника, но его окликает Савельич, и Швабрин ранит его.
Глава V. Любовь
Петр Андреич ранен, Савельич тревожится о его здоровье, Марья Ивановна ухаживает за ним. Однажды утром девушка целует его.
«Ангельский голос ее меня приветствовал. Не могу выразить сладостного чувства, овладевшего мною в эту минуту. Я схватил ее руку и прильнул к ней, обливаясь слезами умиления…»
Гринев сватается к капитанской дочке. Она соглашается, и продолжает ухаживать за любимым. Тот пишет письмо отцу о позволении жениться: он опасается, что отец не примет этого решения.
Швабрин под арестом, и счастливый и влюбленный Гринев просит помиловать его. Они мирятся. Приходит письмо от отца: в нем Гринев находит холодный и жестокий отказ, кроме того, отец знает о дуэли. Петруша подозревает Швабрина в донесении родителям. Он честно сообщает Маше о решении отца, девушка печалится и отказывает ему. С тех пор она избегает Гринева.
Глава VI. Пугачевщина
Гринев рассказывает о крепостях вокруг Белогорской: во время его службы становилось все более и более неспокойно, казаки то и дело бунтовали. Однажды в октябре комендант получает секретное письмо с донесением о побеге опасного казака Емельяна Пугачева, объявившего себя царем Петром III и затевающего мятеж среди яицких казаков. Комендант сетует, что у них только 130 военных и раздает указания. Чистят пушку. Казаки, живущие в крепости, взволнованы. От башкирцев в степи узнают, что Пугачев идет с войском к Белогорской крепости.
Через немого башкирца Пугачев отправляет в крепость письменное воззвание: он вербует казаков и солдат и объявляет о штурме. Спустя некоторое время узнают, что ближайшая к Белогорской Нижнеозерная крепость уже захвачена. Офицеры и солдаты готовятся к приступу. Василиса Егоровна отправляет Марью Ивановну в Оренбург к крестной матери.
Глава VII. Приступ
Петр Андреич не может заснуть: это его первый штурм, и кроме того, он тревожится за Машу. Утром он узнает, что уехать она не успела, дорога отрезана. Крепость осаждают, и впереди на белом коне виден сам Емельян Пугачев. Мятежники призывают солдат вступить в пугачевское войско. Начинается штурм, но длится он не долго: казаки захватывают крепость, ранят коменданта, арестовывают Гринева.
Пугачев сидит на креслах на крыльце дома Мироновых. Его лицо кажется Петруше знакомым. Комендант и Иван Игнатьевич отказывают признавать Пугачева и присягать ему. Их прилюдно вешают. Гринев ждет своей казни, и замечает в толпе бунтовщиков Швабрина в казацкой одежде. «Он подошел к Пугачеву и сказал ему на ухо несколько слов».
Гринева тащат к виселице, но за него вступается Савельич: он кидается в ноги Пугачеву и обещает выкуп от родителей барчонка. Самозванец дарит Петруше помилование.
Глава VIII. Незваный гость
Гринев больше всего волнуется о Марье Ивановне: дом разгромлен, где она – неизвестно. Выясняется, что Маша живет у попадьи, и та выдает ее за племянницу. Савельич признает в Пугачеве «вожатого» — того самого, которому Петруша подарил заячий тулупчик. Петр Андреич понимает, почему Пугачев помиловал его. Он не решается покидать крепость, пока Маша здесь.
Глава IX. Разлука
Пугачев отсылает Гринева в Оренбург объявить губернатору и генералам, что через неделю он с войском явится в город. Новым командиром Белогорской крепости назначен Швабрин, и эта весть повергает Гринева в ужас: Маша остается на милость Швабрину! Савельич подает Пугачеву жалобу на разоренное казаками имущество с перечислением убытков, но самозванец рассержен, но отпускает его.
Гринев отправляется к попадье прощаться с Машей, но она в бреду, у нее горячка. Он поручает попадье заботу о возлюбленной и пешком отправляется в Оренбург с Савельичем.
Глава X. Осада города
Гринев является к генералу и рассказывает о случившемся. Его приглашают на военный совет. Петр Андреич уговаривает перейти в наступление, но остальные против. Кто-то предлагает объявить цену за голову Пугачева.
До Оренбурга доходят вести, что войско мятежников приближается к городу. Гринев получает письмо от Марьи Ивановны: девушка страдает в захваченной Белогорской крепости, а Швабрин принуждает ее выйти за него замуж. Она просит Гринева о помощи. В смятении он обращается к генералу, но тот отказывает ему: рискованно отправляться на штурм Белогорской, когда войско наступает.
Глава XI. Мятежная слобода
Гринев самостоятельно отправляется спасать Машу. Он прорывается через караул мятежников, но казаки хватают Савельича. Петр Андреич возвращается, и обоих ведут к Пугачеву.
«Странная мысль пришла мне в голову: мне показалось, что провидение, вторично приведшее меня к Пугачеву, подавало мне случай привести в действо мое намерение»
Гринев просит самозванца о помощи: он честно рассказывает об издевательствах Швабрина над сиротой-Машей, которую называет своей невестой, но утаивает ее происхождение. Пугачев радуется. Наутро он вместе с Гриневым отправляется в Белогорскую крепость: он вознамерился самолично обвенчать молодых.
Глава XII. Сирота
Швабрин лебезит перед Пугачевым и не признается, что держит Машу в плену. Самозванец требует показать ему сироту, тот отговаривается ее болезнью, затем заявляет, что женат на ней, но когда Гринев и Пугачев видят ее облик и быт, они понимают, что все это ложь. Маша отрицает, что женитьбу со Швабриным. Тогда Швабрин рассказывает Пугачеву, кто эта девушка, и Гринев вновь честно раскрывает свои намерения: Пугачев никогда не отправился бы спасать дочь погибшего коменданта, а приспешники его растерзали бы сироту. Мятежник милует Машу с Гриневым:
«Казнить так казнить, жаловать так жаловать: таков мой обычай. Возьми себе свою красавицу; вези ее куда хочешь, и дай вам бог любовь да совет!»
Он велит выдать им пропуска через все заставы и отпускает.
Глава XIII. Арест
Возле Оренбурга их останавливают караульные. Гринев снова встречает Зурина: переговорив с ним, он решает отослать Машу к родителям, а сам остается в отряде ротмистра (Зурин уговаривает Гринева не жениться, поскольку это блажь ). Он отправляет Савельича с Машей, уверяя, что родители полюбят ее.
В конце февраля они отправляются в наступление, затем Голицын разбивает пугачевское войско, но главарь-мятежник сбегает. Он снова собирает шайки на Симбирских заводах, берет Казань и теперь уже грозится штурмовать Москву. Под началом Зурина Гринев борется с восстанием:
«Не приведи бог видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный!»
Пугачева ловят, мятеж подавлен. Петр Андреич готовится к отъезду, но Зурину приходит бумага о его аресте: кто-то донес о связи Гринева с Пугачевым.
Глава XIV. Суд
Гринева сажают в тюрьму в Казани, его допрашивают, причем на допросе он, желая оградить Машу от участия в деле, скрывает, зачем покидал Оренбург. Доносит на Гринева Швабрин: желая облегчить свою участь, злодей объявляет Петра Андреича шпионом самозванца.
Вскоре к Маше прибывает карета: знатная дама оказывается самой Екатериной II, и императрица просит ее к себе. Екатерина милует Гринева и обещает помочь Маше с приданым.
Помогите люди, хоть чуть-чуть смыслящие в литературе.
Все это, повторяем, неизвестно.
Но все-таки наше незнание должно быть конкретно, должно основываться на каких-то наблюдениях, иметь какие-то, хотя бы легкие, контуры. Выяснению этих контуров мы и посвящаем дальнейшее изложение.
«Пропущенная глава» (VIII, 375—384), в которой Буланин попадает в отцовское имение в разгар крестьянского бунта, надежно свидетельствует, что многие фабульные сцепления «Капитанской дочки» в «летней» редакции уже были. Петруша с верным Савельичем уезжал из родительского дома; проигрывал деньги офицеру в трактире; жил в окраинной Белогорской крепости, где влюблялся в дочь коменданта и соперничал с безнравственным Швабриным; был помилован Пугачевым после штурма крепости; покидал мятежников с Машей, имея от Пугачева пропуск; вступал в полк правительственных войск, действовавших против бунтовщиков. Словом, Буланин, вероятно, был двойником будущего Гринева. В конце романа Екатерина II его прощала, о чем бесспорно говорит набросок заключения (VIII, 905—906).
247
Все эти сходства важны. Ибо только на их фоне приобретают смысл различия — точнее сказать, фабульные неувязки между «Пропущенной главой» и окончательной редакцией романа.
Первым важным сигналом становится тут линия Савельича.
Петр Гринев, вступая в гусарский полк Зурина, отпускает Савельича — верный слуга должен сопровождать Машу в деревню, к старикам Гриневым (VIII, 362—363). Точно так же, видимо, действовал и Буланин: иначе не объяснить, почему он застает и Машу, и Савельича во взбунтовавшемся селе. Но дальше две версии романа существенно расходятся.
В конце «Пропущенной главы» Буланин покидает родную деревню вместе с полком, чтобы принять участие в завершении кампании против Пугачева. «Я сел верьхом — рассказывает Буланин. — Савельич опять за мною последовал — и полк ушел» (VIII, 383).
Это малозаметное обстоятельство заставляет внимательно отнестись по крайней мере к двум эпизодам «Капитанской дочки» — к сцене ареста героя в главе XIII и семейной драме в родительском доме в главе XIV, когда приходит весть об аресте Петруши. Оба эпизода в «буланинской» редакции не могли быть полностью аналогичны окончательному тексту.
Зурин, прежде чем объявить Гриневу арест, выслал из избы некоего безымянного гриневского денщика (VIII, 364). Это понятно: ведь дядька Савельич находится в этот момент далеко, в родительском доме героя и при аресте присутствовать не может. Другое дело — «летняя» редакция. Там Савельич сопровождает Буланина до конца кампании, и арест барского дитяти, вероятно, должен был произойти у него на глазах.
Это отчасти подтверждается и общеизвестной симметрией строения пушкинского романа. Савельич ведь уже однажды видел, как те же правительственные гусары арестовали его барина (VIII, 360), — «буланинская» редакция могла вновь привести его к этому несчастью.
Не станем гадать, как вел себя верный слуга, разлучаемый с Буланиным. Заметим только, что отсутствие Савельича в барском семействе позволяет утверждать, что старик Буланин узнавал б аресте сына иначе, не так, как старик Гринев.
Кто такой буланин в капитанской дочке
«ПРОПУЩЕННАЯ ГЛАВА» «КАПИТАНСКОЙ ДОЧКИ»
В КОНТЕКСТЕ ДВУХ РЕДАКЦИЙ РОМАНА
Обращаясь к «Пропущенной главе» пушкинского романа, мы должны в самом кратком виде — буквально двумя словами — напомнить хорошо известную текстологическую ситуацию.
Летом 1836 г. Пушкин завершает работу над той стадией романа, которую принято называть «буланинской» редакцией, так как главный герой (будущий Гринев) носит здесь фамилию Буланин. Сразу же по завершении «летней» редакции Пушкин приступает к ее переделке и не позднее ноября уже располагает окончательным, ныне хрестоматийным текстом — романом «Капитанская дочка».
Автограф «летней», «буланинской» редакции не сохранился — по-видимому, уничтожен самим автором. Однако ж в бумагах Пушкина остался текст, первоначально озаглавленный «Глава XII»; затем Пушкин исправил заглавие на другое — «Пропущенная глава» — и не включил ее в состав «Капитанской дочки».1 В этой главе Гриневы еще названы Буланиными, а Зурин носит фамилию Гринев. Кроме того, «летней» редакции принадлежит и сохранившийся ранний набросок заключения (VIII, 905—906).
Мы не знаем — и, вероятно, не узнаем никогда, — в чем состояли главные отличия «буланинской» редакции от окончательной, «гриневской». Ни «Пропущенная глава», ни кратчайший набросок заключения не дают ответов на самые очевидные вопросы: почему Пушкин, завершив роман летом 1836 г., сейчас же начал его переделку? Что не удовлетворило автора, уже поставившего было последнюю точку? Какие именно поправки им внесены: были ли это изменения крупного идейного и художественного порядка? уточнения фабулы? разработка версии отдельных характеров?
Все это, повторяем, неизвестно.
Но все-таки наше незнание должно быть конкретно, должно основываться на каких-то наблюдениях, иметь какие-то, хотя бы легкие, контуры. Выяснению этих контуров мы и посвящаем дальнейшее изложение.
«Пропущенная глава» (VIII, 375—384), в которой Буланин попадает в отцовское имение в разгар крестьянского бунта, надежно свидетельствует, что многие фабульные сцепления «Капитанской дочки» в «летней» редакции уже были. Петруша с верным Савельичем уезжал из родительского дома; проигрывал деньги офицеру в трактире; жил в окраинной Белогорской крепости, где влюблялся в дочь коменданта и соперничал с безнравственным Швабриным; был помилован Пугачевым после штурма крепости; покидал мятежников с Машей, имея от Пугачева пропуск; вступал в полк правительственных войск, действовавших против бунтовщиков. Словом, Буланин, вероятно, был двойником будущего Гринева. В конце романа Екатерина II его прощала, о чем бесспорно говорит набросок заключения (VIII, 905—906).
Все эти сходства важны. Ибо только на их фоне приобретают смысл различия — точнее сказать, фабульные неувязки между «Пропущенной главой» и окончательной редакцией романа.
Первым важным сигналом становится тут линия Савельича.
Петр Гринев, вступая в гусарский полк Зурина, отпускает Савельича — верный слуга должен сопровождать Машу в деревню, к старикам Гриневым (VIII, 362—363). Точно так же, видимо, действовал и Буланин: иначе не объяснить, почему он застает и Машу, и Савельича во взбунтовавшемся селе. Но дальше две версии романа существенно расходятся.
В конце «Пропущенной главы» Буланин покидает родную деревню вместе с полком, чтобы принять участие в завершении кампании против Пугачева. «Я сел верьхом — рассказывает Буланин. — Савельич опять за мною последовал — и полк ушел» (VIII, 383).
Это малозаметное обстоятельство заставляет внимательно отнестись по крайней мере к двум эпизодам «Капитанской дочки» — к сцене ареста героя в главе XIII и семейной драме в родительском доме в главе XIV, когда приходит весть об аресте Петруши. Оба эпизода в «буланинской» редакции не могли быть полностью аналогичны окончательному тексту.
Зурин, прежде чем объявить Гриневу арест, выслал из избы некоего безымянного гриневского денщика (VIII, 364). Это понятно: ведь дядька Савельич находится в этот момент далеко, в родительском доме героя и при аресте присутствовать не может. Другое дело — «летняя» редакция. Там Савельич сопровождает Буланина до конца кампании, и арест барского дитяти, вероятно, должен был произойти у него на глазах.
Это отчасти подтверждается и общеизвестной симметрией строения пушкинского романа. Савельич ведь уже однажды видел, как те же правительственные гусары арестовали его барина (VIII, 360), — «буланинская» редакция могла вновь привести его к этому несчастью.
Не станем гадать, как вел себя верный слуга, разлучаемый с Буланиным. Заметим только, что отсутствие Савельича в барском семействе позволяет утверждать, что старик Буланин узнавал б аресте сына иначе, не так, как старик Гринев.
Буланин-отец поставлен в существенно иные обстоятельства. Об аресте сына он узнает либо от Савельича, если тот возвращается домой до письма князя Б.**, либо уж сразу из этого письма.2 Однако независимо от подобных деталей Буланин-отец должен сразу и бесповоротно принять мнение Савельича: измены не было. Ни слухи, ни письмо сановного родственника, ни даже официальный приговор суда не могли бы его поколебать.
Почему? Да потому, что твердость этого мнения Буланина-отца предопределена всем содержанием «Пропущенной главы». Что ему слухи, что ему вести из растленного екатерининского Петербурга, когда он сам, своими глазами, видел, как его сын Петруша храбро дрался с бунтовщиками. Ведь оба, отец и сын, уже были влекомы к виселице, и только счастливый случай избавил обоих от смерти, подобной смерти капитана Миронова (VIII, 381).
Если наше предположение верно, то «Капитанская дочка» отличается от «буланинской» редакции не только в деталях, но и по многим коренным смысловым мотивам.
Заметим, что в окончательном тексте старик Гринев проявляет твердую последовательность. Он не верит оправдательным письмам Савельича из Белогорской крепости, но принимает всерьез клевету, исходящую от Швабрина, —
отсюда те ругательства, которые он обрушивает на сына в колоритном своем письме. «Мальчишка», «сорванец», «дурь» — вот его выражения (VIII, 309). Этим как бы психологически подготовлено его доверие к вести об измене сына.
Не менее последовательно и его отношение к Маше Мироновой. Он принимает ее в дом вовсе не как будущую сноху, но только как «дочь заслуженного воина, погибшего за отечество» (VIII, 358). Поэтому Маша скрывает истинный смысл своего отъезда в Петербург. Маша знает, что будет просить в столице за возлюбленного. Андрей Петрович полагает, что сирота будет хлопотать об устройстве своей судьбы, и отпускает ее из дому навсегда со словами: «Дай бог тебе в женихи доброго человека, не ошельмованного изменника» (VIII, 370).
Так обстоит дело у Гриневых.
Теперь посмотрим, что происходит в семье Буланиных. Для этого вновь обратимся к «Пропущенной главе».
Петруша Буланин скачет по пустынной дороге от Волги к родному дому. Вот его дорожные размышления: «Я боялся одного: быть остановлену на дороге. Если ночная встреча моя на Волге доказывала присутствие бунтовщиков, то она вместе была доказательством и сильного противудействия правительства. — На всякий случай я имел в кармане пропуск, выданный мне Пугачевым, и приказ полковника Гринева» (т. е. будущего Зурина. — В. Л.) (VIII, 376). Малозаметная деталь, но она мгновенно высвечиват всю картину. Предъявив пугачевскую бумагу, Петр Буланин мог не подвергаться оскорблениям Андрюхи-земского и не сидеть в «анбаре». Пока не явился Швабрин, Петруша, как офицер-пугачевец, мог бы даже семью свою освободить.
Но Петр Буланин не только честен, но и умен. Он понимает, что бумага Пугачева, предъявленная в родном доме, навсегда погубит его репутацию в глазах отца. Отец не даст родительского благословения, без которого Маша замуж за него не выйдет. Все счастливое будущее рушится тогда мгновенно.
Вырвавшись из рук Швабрина, Буланин-отец дает согласие на брак Петра Андреевича и Марии Ивановны. Они получают родительское благословение (VIII, 383). На финал буланинской истории это обстоятельство должно влиять несомненно и сильно.
К моменту ареста Петруши капитанская дочка — его невеста. Следовательно, член семьи Буланиных. Для самосознания людей пушкинской и предпушкинской эпохи это весьма обязывающая ситуация. Приведем в пример самого Пушкина. Вот его обращение к деду невесты: «Милостивый государь, Афанасий Николаевич! С чувством сердечного благоговения обращаюсь к Вам, как главе семейства, которому отныне принадлежу» (XIV, 89). Это написано в мае 1830 г., т. е. задолго до свадьбы. Точно таким же образом Маша принадлежит семейству Буланиных, главою которого является Андрей Петрович. Для семейной хроники это весьма важно.
А теперь вернемся к событиям, следующим за «Пропущенной главой». Попробуем их увидеть глазами старика Буланина. До сообщения об аресте его семейственная жизнь совершенно безоблачна: сын отлично служит, будущая сноха прелестна, бунт усмирен. Ожидаются возвращение Петруши и свадьба.
Но вот приходит весть об измене сына и его аресте. Обстоятельства, при которых старик об этом узнает, нам по-прежнему неизвестны: письма Б.**? рассказ Савельича? официальное сообщение? Но независимо от этого мнение Андрея Петровича Буланина, кажется, нетрудно предугадать: клевета! Семья стала жертвой клеветы.
По-видимому, самосознание старика Буланина как главы оклеветанной семьи есть, с одной стороны, важное отличие «летней» редакции от «Капитанской дочки», а с другой — некий предел, за которым «Пропущенная глава» перестает отвечать на вопросы о старом финале романа.
Дальше начинается область гипотез.
Мы не знаем, что было в «буланинской» редакции. Но по крайней мере можно с осторожностью наметить, чего там не было. Например, не было тайного сговора Маши и Авдотьи Васильевны, скрывающих от старика цель поездки девицы в Петербург. Не было горестного напутствия старика несостоявшейся снохе с пожеланием доброго жениха, «не ошельмованного изменника». Семья была едина в своей оценке случившегося несчастья.
Но вот вопрос: мог ли Андрей Петрович Буланин, уверенный в невинности сына, остаться в стороне от борьбы за его судьбу? Мог ли он, глава семейства, бездействовать перед лицом гнусной клеветы? Ответить не беремся. Но трагическое противоречие его положения понять можно.
Сословная честь, круг дворянских амбиций значат для него много. Это едва ли не смысл всей его жизни. Тут нет сомнений. Но верховным судьей в вопросах дворянской чести является императрица, которую он не любит и не почитает, если, как и Гринев-отец, он выходит в отставку после переворота 1762 г. Во всяком случае, Буланин не посылает сына служить в растленный екатерининский Петербург, так что тут его родство с Гриневым несомненно. Добиваясь же законного опровержения клеветы и строго юридического оправдания сына, Буланин должен был бы идти на компромисс с собственной совестью, т. е. признать Екатерину II, развратницу, убийцу мужа, высшим авторитетом в вопросах чести.
Мы не знаем, подвергал ли Пушкин своего героя такому жестокому испытанию. Однако же и полностью сбрасывать такую возможность со счета нельзя. В этом убеждает один из ранних планов романа, написанный около 1833 г.3 Вот как Пушкин замышлял фабульное развитие своего повествования:
«Крестьянск бунт — помещик пристань держит, сын его —
Последняя сцена — Мужики отца его бунтуют, он идет на помощь — Уезжает — Пугачев разбит. Мол Шв взят — Отец едет просить Орлов. Екатер Дидерот — Казнь Пугачева» (VIII, 929).
Разумеется, Шванвич-отец может не иметь ничего общего с Андреем Петровичем и Буланиным. Столь же разумеется, что в концовке «буланинской» редакции романа вряд ли действовал Дидро. Но запись об отце главного героя, который едет просить за сына у Екатерины II, весьма многозначительна в контексте «Пропущенной главы». То, что Пушкин называет в плане «Последней сценой», фабульно очень близко именно «буланинской» редакции: бунт мужиков в имении отца героя, приезд героя на помощь отцу, отъезд его в армию, последующий арест.
Если по плану 1833 г. Шванвич спасал своего отца как офицер-пугачевец, то упоминание о пропуске, выданном Пугачевым, который «на всякий случай имел в кармане» молодой Буланин, становится ясным отголоском раннего замысла. Летом 1836 г. автор отчетливо помнит фабульный ход, занимавший его еще три года назад.
В плане «Крестьянский бунт. » Пушкин намечает контуры симметричного построения. Сначала сын спасает отца от пугачевцев. Потом отец спасает сына от правительственных репрессий. Но в мире Шванвичей — Швабриных действия, по-видимому, не отягчены моральными сложностями. Молодой офицер мог бы вызволить отца, рекомендуясь прямо при нем сподвижником Пугачева. А старик, герой давних трактирных ссор с Орловыми, не имеет нравственных препятствий для обращения к императрице — в плане 1833 г. нет и намека на Белогорскую крепость, на отказ отца послать сына служить в екатерининский Петербург.
В мире Буланиных все гораздо сложнее. Но тем не менее Пушкин в «Пропущенной главе» экспонирует часть ранней симметричной композиции: сын приезжает спасти отца, но бережет при этом дворянскую честь. Если симметрия сохранялась, то перед автором романа возникала трудная задача: как сделать старого Буланина спасителем сына, но оставить Андрея Петровича самим собой, т. е. честным «стародумом», стойким неприятелем императрицы? Прямой, законный ход к стопам государыни для него невозможен — это потеря чести. Значит, и Пушкин, и его герой могли рассчитывать только на какое-то счастливое стечение случайных обстоятельств.
Но симметричная композиция пушкинского романа весьма строга. Каждая счастливая случайность есть в нем как бы функция от заранее предъявленного аргумента. Сначала Петруша по сути дела подарит сто рублей офицеру в симбирском трактире, а уж потом будет выручен этим офицером. Сперва герой пожалует заячий тулупчик Пугачеву, а уж после будет им помилован и обласкан. Так же сперва Савельич спасет барина, кинувшись в ноги самозванцу, а затем барин не оставит Савельича в руках пугачевцев при подъезде к Бердской слободе. Поездка Гринева к Пугачеву из Оренбурга и поездка Маши из деревни к императрице тоже вполне симметричны.
Нечто близкое, подобное, проглядывает и в «буланинской» редакции.
Если какой-то счастливый случай помог Андрею Петровичу Буланину у императрицы, то исходное обстоятельство, надо думать, было заявлено в романе заранее, еще до XII (будущей «Пропущенной») главы.4 Если же такое счастливое обстоятельство предъявлено не было, то вся «последняя сцена» прощения сына повисала в воздухе, начинала выбиваться из композиционной логики романа. В сущности говоря, Пушкину нужно было выбрать из двух возможностей. Первая: Буланин-отец чуточку сродни старому Шванвичу (из плана 1833 г.), имеет связи при дворе Екатерины II (князь Б.? Орловы?); он прибегает к покровительству императрицы через третье лицо, что и дает ему способ беречь свое понятие о чести. Второе: Буланин-отец вовсе не спасен сыном; тогда можно не заставлять гордого старика кланяться венценосной развратнице.
Первая возможность соответствовала бы «буланинской» редакции; вторая прямо вела к основному тексту, т. е. к роману «Капитанская дочка».
О том, что Пушкин на всем протяжении работы над романом помнил план 1833 г., свидетельствует не только «Пропущенная глава», фабульно близкая этому плану. Уже завершив переделку «буланинской» редакции, Пушкин в известном письме от 25 октября 1836 г. отвечает на вопросы цензора П. А. Корсакова: «Роман мой основан на предании некогда слышанном мною, будто бы одни из офицеров, изменивших своему долгу и перешедших в шайки Пугачевские, был помилован императрицей по просьбе престарелого отца, кинувшегося ей в ноги. Роман, как изволите видеть, ушел далеко от истины» (XVI, 177—178).
«Буланинская» редакция могла быть несколько более ранней стадией ухода романа «от истины». Но, как ни заманчиво представить себе Андрея Петровича Буланина, «кинувшегося в ноги» императрице, у нас все-таки слишком мало фактических оснований для того, чтобы вдаваться в глубокие обсуждения такой возможности. Мы твердо знаем, что императрица простила Петрушу Буланина, но не знаем, кто добился этого прощения: Маша? Андрей Петрович? или отец и невеста вместе?
Одно только можно сказать определенно: прощение Буланина было достигнуто не так, или, по меньшей мере, не совсем так, как прощение Гринева. Чтобы в этом убедиться, достаточно сравнить хрестоматийное послесловие к «Капитанской дочке» с наброском послесловия к «буланинской» редакции.
Вот окончательный текст: «В одном из барских флигелей показывают собственноручное письмо Екатерины II за стеклом и в рамке. Оно писано к отцу Петра Андреевича и содержит оправдание его сына и похвалы уму и сердцу дочери капитана Миронова» (VIII, 374).
А вот из послесловия к «буланинской» редакции: «Оно писано к отцу Петра Андреевича и содержит оправдание сына его: Петр Андреевич умер в конце 1817-го года» (VIII, 906).
Таким образом, дочь капитана Миронова вовсе не упоминается в рескрипте Екатерины II на имя Андрея Петровича Буланина. Разумеется, это еще не доказывает, что она не ездила в Петербург и не встречалась с императрицей. Но можно предположить, что ее роль в финале романа была несколько иной, по-видимому более скромной. Это предположение хорошо согласуется с догадкой Ю. Г. Оксмана: роман обрел название «Капитанская дочка» лишь осенью 1836 г., лишь при переделке «буланинской» редакции.5
Тот же Ю. Г. Оксман верно связал название «Капитанская дочка» со становлением жанра «семейной хроники как сюжетной основы утверждаемого им (Пушкиным. — В. Л.) исторического повествования нового типа».6
Суждения об особенностях этого повествования нового типа можно несколько продолжить, основываясь как на достижениях пушкиноведения последних лет, так и на приведенных наблюдениях.
В финалах обеих редакций романа сосуществуют как бы два идейных начала: государственно-правовое, олицетворяемое Андреем Петровичем Буланиным-Гриневым, и милосердное, олицетворяемое Машей Мироновой. Именно она, как мы помним, просит у императрицы милости, а не правосудия (VIII, 372). И тем пролагает путь к торжеству справедливости.
Подробный и изящный анализ соотношения идей правосудия и милосердия в пушкинском романе содержится в работах Ю. М. Лотмана и В. Э. Вацуро, к которым мы и отсылаем.7
«Пропущенная глава» и набросок послесловия дают возможность предположить, что правосудное начало и его носитель Андрей Петрович Буланин в «летней» редакции занимали больше места. Причину надо, по нашему мнению, искать не только в эволюции взглядов Пушкина. Понятие «герой сердца» Пушкин вводит в свою лирику еще в 1830 г., задолго до замысла «Капитанской дочки». Сильное правовое начало сопровождает работу над ранними редакциями романа, думается, потому, что оно в сознании Пушкина лучше соответствует историческим реальностям XVIII столетия.
Здесь, по-видимому, возникает положение, сходное с хорошо известной ситуацией вокруг главного героя романа. Вот уже полвека — с тридцатых годов — идут споры о том, почему Пушкин отступил от мысли сделать главного героя-дворянина пугачевцем. Одни исследователи склонны видеть тут результат цензурных запретов, тяготевших над Пушкиным (Ю. Г. Оксман, Б. В. Томашевский). Другие полагают, что Пушкин-реалист прекрасно видел пропасть, отделявшую передовое дворянство от «черного народа», а потому Гринев-пугачевец утратил бы всякое историческое правдоподобие (В. Б. Александров, Н. Н. Петрунина).8
Теперь оказывается, что истолкование эволюции образов отца и невесты героя — ничуть не проще.
Вернемся к плану 1833 г. Ситуация, обозначенная здесь Пушкиным, вполне соответствует реальностям дворянского быта екатерининских времен. Отец просит у государыни простить виноватого сына, для чего прибегает к протекции при дворе (Орлов?). Возлюбленная сына, уже получившая имя Маша («Марья Ал.»), никаких самостоятельных поступков не совершает; она объект, а не субъект действия. Если угодно, ее можно рассматривать как приз, разыгрываемый
между молодым Шванвичем и нелюбимым женихом (племянником воеводы?). Такая роль вполне обыкновенна: она и сорок лет спустя будет тяготить Полину, героиню пушкинского «Рославлева» (VIII, 153).
Свое понимание обстоятельств екатерининского царствования Пушкин отчетливо выразил в статье «Александр Радищев», написанной весной 1836 г., — как раз в пору, когда «буланинская» редакция была для него актуальна. Вот его оценка: «Если мысленно перенесемся мы к 1791 году, если вспомним тогдашние политические обстоятельства, если представим себе силу нашего правительства, наши Законы, не изменившиеся со времен Петра I-го, их строгость, в то время еще не смягченную двадцатипятилетним царствованием Александра, самодержца, умевшего уважать человечество; если подумаем: какие суровые люди окружали еще престол Екатерины, то преступление Радищева покажется нам действием сумасшедшего» (XII, 32).
«Политические обстоятельства» 1791 г. существовали, конечно, и в 1774 г., да еще отягченные крестьянской войной. Сила правительства абсолютна и необъятна. Поэтому реальный, нелитературный дворянин, попавший в положение Буланина-отца, может рассчитывать только на силу закона, на правосудие императрицы, как бы он к ней лично ни относился. Другого пути нет. Другой путь — «действие сумасшедшего».
Как поступил Буланин-отец, мы по-прежнему не знаем. Но старик Гринев, верящий в измену сына, ведет себя точно так, как и подобает представителю «суровых людей», носителей абсолютных государственно-правовых воззрений. Он замыкается в себе, понимая не только безнадежность, но, главное, и ненужность действий в защиту сына.
Точно так же мы не знаем, как вела себя невеста Петра Буланина. Но суженая Петра Гринева, пусть и не замеченная в «действиях сумасшедшего», все-таки сильно выбивается из обстоятельств своего времени. Она принимает самостоятельное решение, переменяющее всю ее судьбу, — уже это одно выводит ее из ряда обыкновенных современниц. Больше того, героиня осмеливается открыто и без всякой поддержки при дворе опровергать официально принятое и утвержденное императрицей решение. Так далеко не заходили даже неординарные пушкинские героини следующего столетия — Полина из «Рославлева», онегинская Татьяна.
Пушкин прекрасно понимал, что с образом Маши Мироновой и сопутствующими ему условиями финала роман сильно отрывался от «политических обстоятельств» исторического времени. «Суровые люди» екатерининского двора, конечно, мало походили на добрую Анну Власьевну и приветливую даму, прогуливавшуюся в царскосельском парке.
«Роман, как изволите видеть, ушел далеко от истины» (XVI, 177—178) не только фабульно, но и своим нравственно-философским смыслом.
Пушкин в «Капитанской дочке» готов кое-где поступиться узко понимаемым историческим правдоподобием, но зато вносит в роман опыт своего времени. Конечно, оно тоже «жестокий век». Но шесть десятилетий, отделяющих автора от его героев, все-таки не прошли даром. По крайней мере они показали, что в самодержавной России, даже «смягченной» в дни Александровы, человек не может рассчитывать на государственно-правовые начала. В их рамках не уважается то, что Пушкин называет «человечеством».
Выходом из этой реальности служит утопия — «герой сердца», действующий в другом, негосударственном измерении, добивающийся справедливости не на основе закона, а скорее вопреки ему. Таков Пугачев, нарушающий установления своего мужицкого государства; такова сильно идеализированная Екатерина II, пренебрегшая имперским законом ради влюбленных. «Героям сердца» на тронах соответствуют «герои сердца» в быту — Петр Гринев, Маша Миронова.
Говоря строго, все они не персонажи русского XVIII столетия, а уж тем более не «типичные представители» его.
Перечитывая летом 1836 г. только что завершенную «буланинскую» редакцию романа, Пушкин не был удовлетворен своим трудом. Не потому ли, что мотивы милосердия, милости к падшим, звучали в нем недостаточно громко и отчетливо?
1 Пушкин А. С. Капитанская дочка. 2-е изд., дополн. Л., 1984. С. 91, 293.
2 Возможно, «буланинской» редакции соответствовало не вошедшее в основной текст романа упоминание о письме к Марии Ивановне, отправленном Петром Андреевичем при аресте (VIII, 901).
3 Это единственный автограф на бумаге такого типа (№ 206). См.: Модзалвский Л. Б., Томашевский Б. В. Рукописи Пушкина, хранящиеся в Пушкинском Доме: Научное описание. М.; Л., 1937. С. 108, 332.
4 Так, если Буланин-отец носил какие-то черты старого Шванвича из плана 1833 г., то в его молодости могло быть близкое знакомство с братьями Орловыми; например, услуга Орлову до 1762 г. дает теперь ход к императрице.
5 Оксман Ю. Г. Пушкин в работе над романом «Капитанская дочка» // Пушкин А. С. Капитанская дочка. 2-е изд., дополн. Л., 1984. С. 166.
7 Лотман Ю. М. Идейная структура «Капитанской дочки» // Пушкинский сборник. Псков, 1962. С. 15—16; Вацуро В. Э. Из историко-литературного комментария к стихотворениям Пушкина // Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1986. Т. 12. С. 317—319.
8 См.: Оксман. Ю. Г. Пушкин в работе над романом «Капитанская дочка». С. 164—165; Томашевский Б. В. Пушкин. М.; Л., 1961. Кн. 2. С. 288—289; Александров В. Пугачев. (Народность и реализм Пушкина) // Литературный критик. 1937. № 1. С. 38; Петрунина Н. Н. У истоков «Капитанской дочки» // Петрунина Н. Н., Фридлендер Г. М. Над страницами Пушкина. Л., 1974. С. 97. Мнения сторон хорошо суммированы и подытожены в статье: Макогоненко Г. П. Исторический роман о народной войне // Пушкин А. С. Капитанская дочка. Л., 1984. С. 202—204.